Обратная сторона

— Я докажу всем, что лучший! Стану героем номер один. Завоюю уважение и признание остальных. Глупые люди, что судят по внешнему виду. Тупые идиоты. Фиолетовая плоская, как тарелка. — Боятся меня? Пф, так ещё проще. Страх делает их лишь более зависимыми от обстоятельств, слабее и безропотнее. Белая капсула. — Как глупо. Они не видят саму суть. Красная таблетка, размером с горошину. — Так ты думал?! Кацуки, ты просто идиот, — шипел Бакуго. Пальцы рук, запутавшись в склоченных волосах, резко и до боли натянули светлые пряди. Жёлтая таблетка, чуть вытянутая. Блондин сбился со счёта, которую таблетку он глотает. Разноцветные как сама радуга. Вот только они до сих пор не вернули ему краски мира, что Кацуки давно потерял. — Стоило лишь единожды показать слабость, выпустить эмоции… Как сразу посыпалось осуждение. Чёртовы слезы… — он залпом опустошает пластиковый стакан с водой, проталкивая очередную порцию лекарств, что составляют почти весь его рацион. И почему такими жадными глотками нельзя проглотить все мысли в голове? Опустошение наступает почти сразу, и Бакуго забывается на узкой кровати, глядя в светлый потолок. Таблетки прекрасно выполняют свою роль, купируя большинство самых сильных эмоций. Но ни черта не помогают. Ещё один крик в темноту ночи, который уносит в бесконечность, так никем и не услышанный. Родители постарались, отыскав лечебницу, в которой Кацуки был один на этаже. А что до мед персонала — они привыкли к подобным выходкам парня и уже не реагируют, лишь бы не начал крушить всё вокруг, тогда сразу повяжут и введут более сильные препараты, делающие из Бакуго овоща на ближайшую пару суток. — Почему этот мир так не справедлив? — слова, озвученные хриплым голосом, с трудом выходили наружу. — Я выворачиваюсь наизнанку, а меня все равно не признают, — он переворачивается на другой бок, утыкаясь носом в подушку. — Чёртов Деку, которым все восхищаются… Чем он лучше меня? Этот задрот, которому причуда досталась от Всемогущего, — блондин до мушек перед глазами с силой сжимает веки, чтобы сдержать слёзы. Они ему сейчас совсем не нужны. — Я отдал всего себя… Тренировался до изнеможения, потери сознания. Но на меня все равно продолжали кидать косые взгляды осуждения, — он сжимает край подушки в кулаке, до той степени, что костяшки начали белеть. — Сколько бы ни старался, всё равно оказывался позади. Смотрел в спину уходящего далеко вперёд Деку. — Твою мать!!! — обессиленно и с надрывом выкрикнул Кацуки, зарываясь глубже лицом в подушку. «Как ни крути, герои спасают сначала других, и только потом, в самую последнюю очередь, самих себя», — Бакуго тихо цокнул. — Дерьмо. — Бакуго, пошли с нами, — зазывно махал руками Киришима, широко улыбаясь. — Каччан, мы сдали экзамены, давай отметим это все вместе, — на лице Изуку была та самая миролюбивая улыбка, которую Бакуго терпеть не мог. — Я в этом участвовать не собираюсь, — развел локтями Кацуки, разворачиваясь и уходя прочь. Но далеко он не ушёл, остановился, замерев на месте, сжимая кулаки, которые прятал всё это время в карманах брюк. Он обернулся, удостоверившись, что стало тихо — все собрались в общежитии. Бакуго видел яркий свет из окна, разгоняющий тьму ночи, видел силуэты одноклассников. В частности, он не сводил взгляда с Мидории, что смеялся, должно быть, громче всех, судя по такой-то улыбке во все зубы. В голубоватом свете луны упавшие хрупкие хрусталики слёз разбились об асфальт, став крошечными лужицами. Парень поспешил поскорее скрыться. Его ждали изнурительные ночные тренировки. Он должен забыться. Ему необходимо выпустить гнев. — Этот задрот… — зло процедил блондин, отжимаясь. — Когда я мучался ночами, — рваный вдох, капля пота упала на пол, — не находя себе покоя, терзая свой мозг вопросами, почему он… — долгий выдох. — Когда так долго не мог понять причины, — Кацуки подтянул колени, обхватил их руками и уткнувшись в них лицом. — От безысходности давал волю эмоциям, чтобы на следующий день быть таким же, как и всегда, — тише добавил он. — Чтобы никто не понял, не увидел, — парень говорил таким тоном, словно его голосовые связки стали одной натянутой струной, что норовила разорваться в любой момент. — Чтобы не переживали. Вот она, обратная сторона медали. Обратная сторона Кацуки. Бакуго отрешённым взглядом смотрел в потолок. Препараты подействовали, и он позволил себе тонуть в воспоминаниях, проживая их в который раз заново. Сейчас он ничего не чувствует, а смотреть перед глазами картинки всё же в разы интереснее, чем бесцветные стены и потолок. — Этот задрот даже секрет за зубами сохранить не смог. Я старался стать сильнее, старался стать лучше, чем вчера… И ради чего? Какому-то Деку так легко досталась причуда, — парень не считал, в который раз он уже подтянулся, но, судя по боли в теле, он почти дошёл до своего предела. Ноги предательски задрожали после какого-то подхода, и Бакуго рухнул, растянувшись на полу. — Они все видели лишь то, что я хотел им показать. Но никто из них не видел меня настоящего. Они не видели, как я страдал все это время, — тяжело дыша тихо говорил он. Все считали, что это чертова гениальность, но нихуя подобного, это чёртов труд. Превозмогая боль, двигаться дальше. Предпосылки? Да, блять, они были. Но их, сука, мало. Нужна просто невъебическая воля, чтобы развить их в нечто большее, чтобы не угробить, а действительно использовать по назначению данное тебе от рождения в нечто стоящее. И Кацуки это, блять, делал. Всю жизнь занимался только тем, что выточил свой алмаз в ебаный бриллиант. Собирал себя по кусочкам, по кирпичикам, пока не воздвиг целый храм. Пока чёртов Деку не разрушил все это новостью о внезапно появившейся причуде. Кацуки вспоминает, как затягивался тогда сигаретой, размышляя об этом. Нет, на самом деле, он терпеть не может вкус сигарет, такой гадкий и горький, терпкий и мерзкий. Но они, блять, помогают создать тот туман, что мысли раскидывает в разные стороны, дабы они не сцепились между собой. И этого достаточно, чтобы купить пачку, которой хватало тогда на пару дней. Сейчас Бакуго оставалось лишь мечтать о той самой пачке, что была ему здесь недоступна. И даже вся та агрессия, выливавшаяся на всех беспричинно, лишь один из способов уйти от реальности, которую Кацуки не хотел принимать. Защитная реакция психики, чтобы не сойти с ума. Бакуго слишком долго ограничивал себя в столь многом, изматывая тело, но продолжая не получать то желанное, о чём он грезил всё это время. И в какой-то из этих моментов его психика решила помахать ему рукой, напомнив о себе искажением восприятия мира. Психика парня выстроила вокруг себя идиотскую подушку безопасности, о которую Бакуго нормально так впечатался, застряв, по всей видимости, надолго. И этот самый непробиваемый щит появился именно в тот момент, когда парень уже не мог сопротивляться и как-то бороться с факторами, что вызывали у него различные серьёзные переживания. И всё бы ничего… Но вот что-то стало меняться в один момент… Отчего-то Бакуго был непоколебимо убеждён, что его не коснется подобное. Но ошибся. И Кацуки столкнулся с дереализацией. Он видел себя лишь зрителем, находившимся за плотным стеклом, отгораживающим его от всего остального. Звуки голосов доносились до него таким глухим бульканьем, словно он находился под водой. Все краски стали тусклыми, точно художник поскупился добавить больше цвета. Он начинал ощущать себя посторонним наблюдателем, который ошибся нужной дверью в жизнь. И когда началась эта херня? Ещё на третьем году обучения… Тогда Бакуго думал, что пройдёт, отпустит. Но. Ни. Хера. Состояние лишь усугублялось. Идти к врачу и говорить, что герой, входящий в топ 10, оказывается давно двинут головой — такая себе идея. А потому приходилось самому как-то карабкаться. И он пытался как мог. Вот только сейчас что-то окончательно надломилось. Но это же временно, да? Сейчас пострадает немного и отпустит, это же так работает? Конечно же нет, блять. И он это знал. Просто зацикливаться не хотел. Его жизнь, честно говоря, не так уж дорого стоила по сравнению с другими. Он же не чёртов Деку. Бакуго глубже вдыхает, закрыв глаза. — Ты так сильно старался помочь другим, что упустил тот шанс, чтобы спасти самого себя, потеряв его с концами, — сухо проговорил психиатр. — Бакуго, мне очень жаль. Тебе придётся пройти лечение. Диагноз был поставлен, перечеркнув все. С геройством было покончено. Ожидаемо… Кому нужен герой, у которого утрачено ощущение самой реальности? Глотать бесчисленное множество таблеток, проходить бесконечные беседы с врачами — та обыденность, к которой Кацуки уж точно не стремился, но почему-то получил. «Ты правда думал, что сможешь спасти других, забыв о себе?» Кацуки не знает, сколько раз он задавал себе этот вопрос, что крутился в голове на повторе. Отец рыдал навзрыд, узнав о диагнозе, а мать впервые за все время лишилась дара речи. И как вообще до этого дошло? Ведь психика-то у Бакуго достаточно крепкая, ну подумаешь импульсивный не там, где надо, но все же в меру. Этот мир вообще не даёт права на ошибку, на эмоции. В конечном счете, сойдешь с ума. Вон Тодороки, этот непробиваемый идиот, он-то точно здоров будет даже в преклонном возрасте. Таким психопатам, как он, лишённым эмпатии и чуждым к проявлению чувств, эмоций, не грозит все это. Их прерогатива — здравый ум до конца жизни. Бесит. «Кто теперь спасёт тебя самого?» И дело даже не в том, что Кацуки какой-то там псих с неуравновешенной психикой, просто ему блять нравится быть в центре внимания. Ему блять необходимо внимание так же, как воздух. Ему блять-просто-мать-вашу мало. И все нормально у него с самооценкой. Просто блять… И нет, Кацуки не был злым или завистливым. Он искренне радовался успехам других. Просто глубоко внутри, на дне той самой марианской впадины, коей и была его душа. Не любил он эту показушность (а Кацуки считал излишнюю сентиментальность именно таковой), а уж открыто показать то, что на душе творится — лучше сразу пулю в лоб. И в какой-то момент началось то самое… Слова, что он говорил точно на автомате, по привычке въедались в сознание, и Кацуки все чаще ловил себя на мысли, что это все уже было ранее. Дежавю стало почти неотъемлемой частью его жизни, пока окончательно не свело с ума. Он перестал чувствовать себя и свое тело в этом мире, точно слившись с самим воздухом. На работе он ежедневно сталкивался со лживыми людьми. Пустые люди и пустые слова. Каждый играет отведенную ему роль. Сплошная театральщина. Ни доли истины и искренности, одна фальшь и умелая игра. Лишь Кацуки был настоящим. И поэтому его не принимали. Общество, привыкшее ко лжи, всячески отвергало истинные эмоции. А зачем? Слишком уж они сложными казались, когда можно было соврать и продолжать погано льстить, как вшивые подхалимы. А Бакуго не привык врать, слишком гадко он чувствовал себя после. Скажет все в лоб, и сразу полегчает. «Тот, кто видит и понимает саму суть, страдает больше остальных». Но когда дело касалось его состояния… Тут другое. Это личное. Это тяжело. Это бремя он будет нести сам, как бы тяжело ему ни было. И лишь когда груз превзойдет допустимый вес, тогда он позволит себе сломаться, согнувшись под ним, но только там, где никто не увидит. Он будет рыдать навзрыд, стенать, избивать стены до содранных в кровь костяшек, чтобы хоть как-то унять боль. Затем утрет слезы и ляжет спать. Ведь завтра новый день, который ему предстоит прожить. Завтра он должен быть как вчера. Завтра ему надлежит быть собой, Бакуго Кацуки, героем номер 2. Одинокий лебедь с понурой головой. Таков он на самом деле. «И как подавить желание кричать на краю?» И все дни стали как один. Огромный театр и куча фанерных кукол. Он хотел было поверить, что все происходящее лишь иллюзия — чья-то весьма неприятная способность. Но нет, состояние блондина буквально летело титановым шаром по горе неумолимо вниз. И Бакуго понял, что больше не в силах это терпеть. Апогей болезненных воспоминаний был пройден, и блондин, сжав в кулак свободного кроя футболку, выдохнул. Он, не отрываясь, смотрел, изучая, собственные кисти, что стали слишком хрупкими и по-девчачьи тонкими. — А ведь когда-то я этим самым запястьем уложил Деку, прилично так вмазав, — хмыкнул Кацуки. — Надо было видеть, как перекосилось от неожиданности и скорости удара его лицо, — тихий смешок лёгкой пушинкой коснулся стен, отозвавшись эхом и так же плавно улетучился, подобно мимолётной галлюцинации. Тренируя тело, он напрочь забыл о том, что необходимо тренировать и душевную составляющую. Хоть иногда давать отдых и разгрузку всему организму. Но Бакуго этим люто пренебрегал. Кацуки частенько забывал о том, как важно следить за собственным психоэмоциональным состоянием и гармонией внутри, и теперь расплачивается. Но ему было некогда, так ведь? — Наши физическая тела так недолговечны и слабы. Те умения, которых мы достигли потом и кровью на износ своего тела, так же быстро забываются. Тело уже не может работать на износ. Мышцы начинают деревенеть, — Кацуки не вспомнит, кто сказал ему это, но почему-то данная фраза прочно засела в голове парня. И когда Бакуго это заметил (он и не помнит, когда тренировался последний раз), срыв не заставил себя долго ждать. Тогда-то врач ему и посоветовала заняться раскрытием внутренней энергии, дабы обрести ту необходимую стабильность, гармонию и единение, как с телом, так и с окружающим миром. — Зато теперь, конечно, времени на это предостаточно, — злорадно сказал он тогда. Бакуго долгое время всячески увиливал от подобных практик, считая их неплодотворными и малость даже бредовыми. Но, поняв, что стоит на краю пропасти, он решил начать. И если уж он за что-то возьмётся, то обязательно точно доведёт начатое до конца. Ведь он же Бакуго Кацуки, черт возьми. Парень скучающим взглядом (заняться здесь и правда было нечем, а духовная практика была у него утром и заняла пару часов) окинул пластиковую крышку с ещё одной, последней, таблеткой, что ждала своей очереди. Время ещё не пришло — полчаса до очередного приёма. — Почему этот препарат нужно принимать последним? — как-то спросил Бакуго врача. — Он самый мощный. — Какого цвета эта таблетка? — он вертел в пальцах бесцветный, в его глазах, маленький цилиндр. — Соедини цвета двух предшествующих таблеток и получишь искомый цвет, — мягко сказала врач. — Но я же ни черта не вижу цвета, — фыркнул блондин. — Я подпишу их для тебя, — улыбнулась она. Парень вертел в руках маленькие записки-памятки, которые были предназначены специально для него. «Красная» и «жёлтая». — Если смешать красный и жёлтый, то получится… — рассуждал он, резко замолчав. Бакуго так и остолбенел. Он забыл. Блондин изо всех сил старался вспомнить, какой получится цвет, если соединить эти два. Судорожно перелопачивая в памяти воспоминания, единственные памятные страницы его жизни, ещё наполненные красками, пытаясь отыскать нужный оттенок. — Оранжевый, — слабо проговорил он, улыбаясь уголком рта. — Мой любимый цвет, — грудь парня стала ритмичнее вздыматься. — Цвет огня. Цвет моего темперамента. Кацуки мог бы давно закончить все это, вздернувшись на том же дереве на территории больницы, наглотавшись таблетками и прочее и прочее. Но Бакуго не такой. Он будет бороться до последнего. Эту битву он не проиграет.