Причины

У Камалии большой рюкзак амбиций вперемешку с кисточками, карандашами, старой клячкой и покоцанным скетчбуком. У Камалии впереди проектная работа, рисунки и остывший чëрный кофе. Миша говорит: «Справишься, и не через такое дерьмо прорывалась», Саша зовëт в Петербург — идеальное место для исполнения своих амбиций, а Данис приглашает к себе в мастерскую: «Будешь машины прокачивать». Но она знает, что всë сможет; знает, что не уедет из любимого и родного города и знает, что пошлëт Даниса со своей мастерской куда подальше. Так получается, что Камалия всегда была впереди: все первые места у неё и в зачëтке ровным столбиком красуется «отлично». Она из тех самых громких и активных студентов, часто спорит с учителями и мыслит наперëд. На неë вешают все самые ответственные задания, а между делом она рисует картинки для студенческих конкурсов и выступает на них ведущей. Всегда говорит чëтко и складно, рассказывает доклады лучше всех в потоке. Она из тех, кто поддержит и поможет, а если нужно поправит. — Отличная работа! Только здесь можно тень сделать почернее, — и ведь углядела же. — Рисунок будет смотреться объëмнее. Ведëт рукой по бумаге, показывая. Другой рукой стирает со щеки остатки карандаша, но только сильнее пачкает лицо. — Вот, видишь, очень натурально, — последний раз задумчиво всматривается в работу и ободряюще улыбается. Говорит так, словно вы лучшие друзья с детского сада.— Обращайся, если что. Она отмывает руки от карандаша на переменах, чтобы снова их испачкать. Она из тех студентов, глядя на которых, учителя неодобрительно качают головой, но ценят больше всех. Камалия везде: помогает, выступает, быстрее всех схватывает и пьëт между парами йогурты со злаками. Камалия путается в днях, утопает в чертежах и натыкается на красивых незнакомцев со строгим взглядом. Пьëт горячий латте с зефирками и флиртует, а ещё поражается тому, насколько мала планета или просто их города находятся слишком близко друг к другу — кто знает. Так вышло, что встретиться они никак не могли: Камалия просиживает свою молодость на холодном полу, окруженная недоделанными чертежами, а Свят никогда не хотел покидать Лобач, и уж тем более Нижний. Но они встретились. На Островской, где Камалия обычно покупает чëрный кофе, чтобы хоть как-то приукрасить трëхчасовой сон, и где Свят шëл к метро, спеша домой в маленькую квартирку на окраине. Его никто там не ждëт, если не считать алоэ на подоконнике, по обыкновению придерживающее стопку книг, и недописанные лекции. Они, если так посмотреть, до трагичного одиноки. И им всегда это казалось повседневной рутиной, но сейчас, сидя друг напротив друга, они игнорируют телефонные звонки, сбрасывая, выключают звук, переворачивают телефон экраном вниз. Святослав узнаёт, что у Камалии ни одной пятницы на недели, закончилось молоко и завял кактус. Камалия узнаëт, что у него через три часа поезд, пыль на книгах и остывший яблочный пирог. А ещё оба никогда не задерживались в кафе дольше, чем на пять минут: подойти к стойке, заказать кофе, подождать ровно минуту, расплатиться и уйти. Но так получилось, что сидят они уже два с лишним часа и даже не собираются уходить, слишком увлечëнные друг другом. — И он кричит через всю аудиторию: «Пойдëм пить пиво»! Ты бы видел лицо профессора, — она заливисто смеëтся, откидываясь на мягкую спинку стула. — Его отвели к декану? — Свят легко посмеивается. — Ты удивишься, но нет. Представляешь? Да мы все были в шоке! Теперь мы зовëм его «мальчик, который выжил», — она тянется к бумажному стаканчику и отпивает всë такой же горячий кофе. Святослав улыбается, как довольный кот, нежащийся под лучами июньского солнца. Они оба сильно опаздывают, но никто не может прекратить эту идиллию. Кресла слишком мягкие, чтобы вставать; кофе с приятным послевкусием и желанием выпить ещё; неспешная и тëплая атмосфера в кофейне; улыбчивый персонал, аккуратно разглядывающий столь интересную пару. За окнами громко смеются и прыгают дети — играют в классики, выбрав из разноцветной кирпичной плитки только желтый и теперь стараются не наступать на другие цвета. Но Свят смотрит в окно мельком. Не может оторвать взгляд от блестящих карих глаз напротив. — Да, я живу в Нижнем. Не хочу оттуда уезжать, — Камалия поджимает губы и пододвигается ближе. — Ни разу там не была. — Многое упускаешь. — Да, наверное. Огромная чëрная папка покоится в ногах, шоппер брошен рядом — они тянут еë, напоминают о несданных рисунках и твëрдой табуретке. Но сейчас она впервые хочет выкинуть все рисунки, сломать кисточки и карандаши и погулять по набережной. — И он ждал его у дома до вечера? Жуть. — Ага, это ещё повезло, что Святогор Рюрикович решил выйти в магазин. А так прождал бы до следующего дня. Он очень хотел получить этот зачëт. — У тебя бешеные друзья! — Да, есть немного, — Святослав криво усмехается и в этот момент его телефон вновь начинает вибрировать. Парень смеëтся. — Ты чего? — Самый бешеный звонит. Камалия смеётся звонче, чем думает, а с лица Свята не сползает ласковая улыбка. Он несколько секунд мнëтся, проводя пальцем по кромке смартфона, но всë равно проводит по экрану и подносит телефон к уху. — Не пугай, блять! — прозвучало настолько оглушительно, что Святослав слегка отодвинул телефон от уха, прислоняясь к спинке стула. — Тебя Устинов потерял. — Ну молодец, что я могу ещё сказать. — Для начала скажи где ты. Свят вздохнул. Камалия ободряюще улыбнулась, отпивая кофе. — В Казани. — Где, блять?! — телефон снова был отодвинут от уха, но уже подальше. В трубке раздался второй голос, более отдалëнный: «Где он?» Послышалось какое-то копошение и протяжное «бля, заебал, Аки», а потом, как Свят понял, трубку перехватил Радай. — Так где ты? Пожарский вздохнул уже поглубже. — В Казани. — Нихуя занесло… С недовольным «ай», телефон снова передали его законному владельцу. Аки на том конце отбивался от Радая как мог, прислоняя трубку плотнее к уху. — Ты когда вернëшься? У нас тут проблемы. Святослав нахмурился, отодвинул телефон от уха и посмотрел на время. Через час поезд. Если поспешить, то можно успеть. — Что случилось? Аки мнëтся и Радай заметно утихает. Молчание длится от силы секунд тридцать и в итоге ему выдают: — Настя нас убьёт. Свят выгибает бровь. Обычно именно Сокова вытаскивает этих двоих из всякого дерьма, а после даëт каждому затрещину. К этому трио Пожарский относится настороженно, только потому что Аки и Радай всегда вляпываются в такое, что Свят сначала не может сообразить как это вообще возможно. А после того, как один из них застрял в окне общажной комнаты на четвëртом этаже, в попытке остудить пельмени в морозное утро, Пожарский бросил попытки понять ход мыслей своих друзей. Аки всë-таки достали, но ребята, мало того, что получили от дежурной, так ещё им досталось от Насти и Свята. Четвëртый этаж всë-таки, мог и выпасть со своими пельменями. Настю он считал негласным лидером и нянькой в этом бешеном трио, Насте он доверял. — Окей, скоро буду. — Ты уж поторопись. И откладывает телефон. — Мне нужно идти. Камалия как-то растерянно кивает, переводит взгляд на кафе. Цепляется за каждый стул, папоротник и угол. Поднимает глаза на стойку с различными булочками, пирожными, ягодными салатами, запоминает меню. Словно хочет сфотографировать глазами каждый падающий на стену лучик так, как не смогла бы ни одна камера. Они так много времени провели в этих стенах, что уходить теперь было трудно. Камалия нащупывает гладкую поверхность деревянного стола и задевает еë острым ноготком. Может на память взять, а потом сжечь все деревянные вещи в доме? Они выходят из здания, Свят придерживает дверь, пропуская. Колокольчик над ними звучит издевательски звонко и приветливо, было бы здорово задеть его и снести, чтобы не нагнетал слух. Ветер задувает под кофту, проходит по кромке широких штанов, проветривает кожу и мысли. На другой стороне улицы мама тащит своë чадо домой. Ребëнок сжимает в маленьких ручках цветной мелок и скользит на кроссовках по поверхности асфальта. Людям свойственно привязываться к счастливым моментам, упрямо задерживаясь, пока не надоест или пока есть силы. Как правило, сил хватает всегда, и мало когда желания. — Я могу проводить тебя? — голос хрипнет. Камалия смотрит неуверенно, слегка боязливо. Боится отказа, как огня, но всë равно аккуратно касается. — Сама не опоздаешь? Свят знает, что опоздает, но ждëт ответ от неë. Хотя сам очень хочет подольше наслаждаться еë присутствием. — А когда ещё в жизни выпадет такая возможность? Какая возможность Свят спрашивать не решился, и додумывать про себя не захотел. По лестнице они спускаются быстрее, чем хотели, унося за собой так и не озвученные фразы. Прохожие по обыкновению спешат и смотрят уверенно прямо. Святослав невзначай думает о том, что было бы неплохо, если бы вагон потерялся где-нибудь в недрах земли. И не важно, что теряться то там негде — поезда едут по прямой, но от этого меньше хотеть он не переставал. Камалия скользила взглядом по стенам, которые видела тысячи раз, зная каждую трещинку и скол. На платформе они стоят недолго: ровно три неловких касаний пальцев и два быстрых переглядывания. — Обычно поезда приходят быстрее. Святослав взглянул на мрачное лицо Камалии, которое в потëмках метро выглядело ещё и угрожающе, и засмеялся. — Да-да, я слышал. Зилант забавно сощурилась, невесело хмыкнув. Запоздало из туннеля вынырнул новенький вагон. Мест много — садись куда хочешь, и они садятся, слегка отстранённо от других. До нужной станции им ехать жалкие десять минут, и Камалия решается на маленькую наглость — кладëт голову на чужое плечо, но Свят не против. Каждое девичье движение отдаëтся в лопатках, скользит по гладким костям и пульсацией проходит через сердце. Он придерживает чëрную папку с рисунками, складывает себя в этот момент по полочкам, чтобы не треснуть прямо здесь и сейчас. Он хочет растянуть это мгновение как можно дольше, до тех пор пока не порвëтся. Потеряет вкус и цвет, лишит ощущений. Эти эмоции хотелось размазывать по телу каждый день, а потом принюхиваться и задыхаться. Ветер, заметно холодный, бьëт в лицо, а тëмные синие тучи хмуро висят в небе, норовя вот-вот намочить казанцев и распугать туристов. Они шли и пытались отвлечь друг друга от скорого расставания разговорами. Тупые студенческие истории и детские мечты. Они по-глупому перебивали друг друга, обижались, а потом вместе смеялись. — Меня в детстве родители водили на ипподром. Атмосфера просто невероятная! Представляешь, — она ускорила шаг, обгоняя, и повернулась к нему, разводя руки в стороны. — Несëшься, ветер в лицо и живое существо под тобой. Оно может в любой момент взбунтоваться, и ты едешь в этом напряжении. Однако какой адреналин. Камалия остановилась, успокаивая возбуждëнные воспоминаниями мысли, и тепло улыбнулась куда-то вниз. — В детстве мы часто с родителями и братом туда ездили. Иң татлы вакыт… — в еë глазах заблестела лëгкая тоска. Святослав склонил голову в бок. — Татлы… Что? Камалия прикусила язык. — Извини, иногда вырывается. Это татарский. Иң татлы вакыт — самое приятное время. — Красивый язык, — он слегка замялся, решаясь. — А что сейчас? Девушка опустила глаза. — А сейчас ничего. Просто так получилось, что Камалия родилась и выросла в атмосфере тотальной любви и понимания, а сейчас ближе к двадцати двум годам понимает, что опустилась на самое дно. Утонувшая в собственном трудоголизме, доставшемся от отца, редких встречах с Сашей и Мишей, и нелюбви к табаку от матери. Зато Данис часто баловался сигаретами в подростковые годы, и она, как старшая сестра, ничего не могла сделать. Видимо, плохо старалась. Теперь с братом Камалия общается непозволительно редко. Он пропадает в автомастерской, зарабатывает деньги, а ещё занят со своей девушкой — Ксюшей, порхающей вокруг него. У Камалии от этого замыливались глаза. «Мешает», — как ей кажется, но она не озвучивает, пусть Данис сам разбирается. — У меня тоже есть брат, — Камалия внимательно слушает. Еë впервые так волнует чужая жизнь. — Старший. — Да? И как? Свят пожимает плечами. — Хорошо. И он ни капельки не соврал. Святослав с детства жил со старшим братом в маленькой съёмной квартирке два на три метра. Всегда старался больше других, и получалось, если так посмотреть, лучше, чем у других. В школе хотелось держать первенство, никому не уступать. К девятнадцати годам он успокоился, но лидирующие позиции не потерял. Брат, пример для подражания, выбился в люди, а Свят всë стоит на месте, учится только. Друзья говорят, мол мал ещё, наверстаешь, но Свят знает, что непрестанно отстаëт. Свята научили добиваться всего упорством, и поэтому он упрямо обходит конкурентов. Хотя какая конкуренция? Святослав и сам не знает, но всë равно уверенно идëт вперёд. Прощаться ни у кого из них в планы не входило, но очевидного избегать глупо. Так обычно поступают трусы, а трусихой Камалия не была. Поэтому начинает первая. — Ну вот и всë. Камалия неловко перекатывается с носков на пятки и обратно. Святослав благодарно кивает. Они в одно мгновение решают, что можно — и тянутся друг к другу. Камалия встаëт на носочки, прижимается к чужому телу, ощущая тепло, разительно отличающееся от того тепла, которое чувствовалось на ладонях и пальцах, и даже не схожее с дыханием у самого уха в метро. Это было ближе, порывистее. Святослав смыкает руки за девичьей спиной и ловит уже въевшийся в нос парфюм. Чужое сердцебиение отдаёт в уставшей голове чем-то болезненным. Привкус расставания в эту секунду ощущался сильнее всего. Его хотелось чем-то заглушить, притупить и больше никогда не доставать. Камалия отчаянно сжимает вязаную кофту, переминает пальцами и в голову приходит ассоциация с любимым бабушкиным пледом, в который она куталась в холодные зимние вечера. Какой к чëрту плед вообще? Сейчас даже стопка водки не согрела бы, а вот чужие руки — вполне. Даже обжигают слегка. Он запоминает каждую черту еë лица взглядом. Она смотрит спокойно, почти остановив непрошеные слëзы, и улыбается. Так ярко насколько может и продолжает смотреть прямо в глубокое голубое небо глаз, мысленно пытаясь утонуть. Интересный факт: за всë их свидание она ни разу так долго в его глаза не смотрела и не тонула тем более. Святослав этим похвастаться не может, так как кажется потонул ещё в тот первый раз. — Пока. Свят смотрит не отрываясь. Камалия сглатывает неприятный тяжëлый комок. Просто их друг к другу сильно тянет, как родственные души. Встречаются, и сразу понимают, что это он, тот самый. Ни Камалия, ни Свят в родственные души не верили, но и объяснить этой тяги не могли. А теперь прощаются как-то странно: не как знакомые, а как близкие друг другу люди — долго и почти слëзно. — Пока. Она не вспомнит, как вышла из здания, но ощутит как дождевая вода стекает по волосам, неприятно закатываясь за шиворот, холодя кожу и пропитывая одежду, которая теперь неизбежно липла к телу. Никто не сказал об этом, но это чувствовалось в воздухе — расставание было неминуемо. Однако, от этого легче не стало. Камалия понимала, что это нужно отпустить, но было так сложно. Впервые полудохлые бабочки в животе затрепыхали и ей не хотелось думать о том, как скоро они вновь будут медленно умирать. Не хотелось добровольно отказываться от лучшего, потому что чувствовалось, что у них могло бы быть всë, а теперь останутся только воспоминания, хорошо греющие в пасмурные дни, но не согревающие. Просто «горящих» людей видно издалека, а они сидели слишком близко друг к другу и разговаривали слишком много. Они слишком рациональны, чтобы не понимать, не осознавать последствий. Потому что выбирали всегда работу, были до кончиков ушей зависимы, а ещё трусливы в своей привязанности. У них никогда не было этого унизительного «или», которое только мешает. Особо веских причин, помимо института, у Свята нет. Ничего не держит, уезжай куда хочешь. Но он садится на поезд и уезжает. Мысленно обещает себе, что никогда не вернëтся. Царапает ткань штанов и глубоко вздыхает. Это достаточно правильно, чтобы жалеть о том, что возможно и потенциала то не имело. Но Святослав по этой короткой встрече понял, что потенциал был, но намного легче было думать иначе. Камалия мнëтся, вертит телефон в руках и несколько раз роняет. Она откидывает гаджет в сторону и садится делать обмывку. Ответственная девочка с исписанным вдоль и поперёк календарём ещё не делала таких ошибок. Кисть в руках дрожит и тени ложатся неровно. Дышать становится тяжелее, лëгкая паника охватывает, а рука сама тянется к окну. Она удалит его номер, без права на хоть какое-то сохранение. И так будет правильно.