Представь новый цвет

Пыльный город… Даже в час рассвета он казался грязным. Его хотелось протереть тряпочкой, чтобы он блестел как новенький, подмигивая оконными стеклами, отражающими зарождающиеся лучи заспанного солнца. Хотелось выскрести из узких улочек обыденность. Сейчас девушка, сидящая на крыше дома, была практически уверена, что эта обыденность материальна – вязкая, холодная, и при этом сыпучая как песок. Нет, как пепел. Чему только не пришлось погореть, прежде чем стать этим пеплом. Столько надежд на лучшее, ожиданий, преданного доверия. Ей казалось, что она задыхается. Казалось, что она покрыта тонким слоем с ног до головы. Мерзкая дрянь сковывала движения, делала их тяжелыми и медленными. Усыпляла. Уже не раз девушка ощущала подобное. И вновь все вокруг замедлилось. Глаза закрывались от явного недосыпа, в мысли проникало что-то постороннее. Оно будто настойчиво шептало: «Ну же, сдавайся, тебе ничего не осталось! Сдавайся, сдавайся…». Конец неотвратимо приближался. Нет, не жизни – девушка продолжала считать ее почти самым ценным, что у нее было – конец чему-то внутри… Чему-то борющемуся, сопротивляющемуся… Все попытки вырваться из этого плена перекрывались жирной надписью «А СМЫСЛ?». В голове начался гул, хотелось просто упасть и раствориться, прекратить думать… Нет сил. Ни на что не осталось сил. Сбоку что-то шаркнуло по бетонной поверхности крыши, и вырвало девушку из ее мыслей на какое-то время. Она открыла глаза, которые уже, оказалось, закрылись сами по себе, и, успев заметить, что все вокруг стало будто застывшим, повернулась на звук. Встревоженная движением пыль медленно оседала на побеспокоившую ее кеду парня, сидящего на бетонном возвышении, успешно заменяющем ему скамейку. Он сидел, уставившись серыми, как туман глазами, куда-то далеко за горизонт, и, кажется, мысленно пребывал там же. Друг детства и, пожалуй, вообще всей, еще не такой уж долгой жизни, прибывал в не менее отрицательном настроении. Он всегда был яркой личностью. Знаменитый среди многочисленных знакомых под прозвищем Гамлет, он был желанным гостем практически везде, где можно представить. Его образ жизни подтверждал это имя, данное кем-то в шутку очень давно, будто в прошлой жизни. Мимолетных знакомых восхищал любой образ, в котором им посчастливилось увидеть молодого человека. В идеально сидящем на стройном подтянутом теле костюме на каком-то торжестве или в джинсах и яркой футболке на танцполе – где бы он ни был, он притягивал восторженные взгляды. Более близких друзей поражали сами преображения, как мастерски сменяя маски, он с легкостью играл до конца каждую свою роль. И лишь очень немногие, включая Алину, знали его как просто Эдика в широких домашних спортивках. Очень немногие хоть раз замечали то выражение усталости, которое лишь на мгновение возникало на его лице, когда он, например, клал трубку после разговора с одним из своих «товарищей». Немногие пели с ним глупые песни, по-детски дурачась на кухне, и не многие потом с визгом и матами бежали спасать забытую на плите яичницу или наскоро закинутые в кастрюлю пельмени. Но ей посчастливилось быть одной из тех, кому он мог доверять, доверять всего себя целиком и полностью, так же, как она могла доверять ему. Раньше их нередко принимали за парочку, и они даже пару раз развлекались, намерено прикидываясь влюбленными, хотя оба знали, что их отношения никогда не станут чем-то иным, кроме как милой, безоговорочной дружбой, связывающей их. Они были друг другу как брат и сестра. Самое интимное, что между ними произошло, это неловкий чмок в губы, когда им было лет по двенадцать. Но и тогда по дружбе, так как обоим было ну очень интересно, что же такого необычного в этом прикосновении. Тогда они единодушно согласились, что ничего особенного. Теперь же это вспоминалось с улыбкой, и ни у него, ни у нее не возникало каких-то мыслей по поводу того, что между ними может быть так называемое большее. Они всегда были уверены в том, что такая дружба как у них в страстную любовь не перерастает, и, пожалуй, были правы. У Эда же на данный момент была девушка. Он познакомился с ней в начале года, в институте, когда экономистам и инженерам поставили общую пару математики. Взаимоотношения этих двоих были наполнены курьезами, и вообще являются очень долгой и захватывающей историей. Но сегодня они были в ссоре, и теперь Гам сидел на этой крыше и предавался размышлениям по поводу произошедшего. Всю ночь его эмоции бросало из стороны в сторону от праведного гнева и негодования до раскаяния за свои глупые амбиции и всепоглощающей вины. Это только сейчас он стал тихим и спокойным. Он устал, и все сильнее понимал, что поступил неправильно, когда устроил скандал и обвинял девушку невесть в чем. Так же на состоянии его бедной головы сказывалось достаточное количество алкоголя, выпитое сдуру, парень и сам не понял, зачем вообще он пил эту дрянь. Таким образом, до подруги он добрался уже в поддатом состоянии, и в красках вывалил на никак не ожидавшую такого счастья девушку бурный поток своих смешанных эмоций. Она только и могла, что благодарить бога за то, что родители уехали на дачу, и никто не видел этой сцены. И, хоть и была поднята посреди ночи, все же радовалась, что смогла помочь другу хотя бы тем, что выслушала. Алина, конечно, была знакома с девушкой друга. Саша ей нравилась, и, хоть они с Эдом редко производили впечатление сверхгармоничной пары, девушка видела, что на самом деле они друг другу очень подходили, хоть временами казалось, что это совсем не так. Когда Эд смотрел на свою возлюбленную, в его глазах стабильно появлялся озорной блеск. Это именно то, чего ему часто не хватало – эмоции, отличающиеся постоянством. Саша, казавшаяся порой его полной противоположностью, так же менялась. Девушка по натуре своей твердая, уверенная, она становилась рядом с ним свободнее, теплее, мягче. В ней появлялась некоторая хрупкость, которая в обычное время была запихана глубоко внутрь ее существа. И вот, выслушав трагический рапорт друга о произошедшем, Есенина пришла к выводу, что скорее всего беспокоиться не о чем, и уже скоро, на свежую голову, парень прекрасно разрешит сложившуюся ситуацию. Поддавшись на успокоения подруги и окончательно разморившись от почти насильно влитого в него чая (почему то сестренка, как Эд в шутку называл Алину, предпочитала в любой возможной ситуации сопроводить разговор чаепитием), уставший от пережитого парень провалился в неглубокий сон, но лишь на полчаса, не больше. К тому времени за окном уже начало светать, и настроенные на безысходность товарищи решили пробраться на крышу дома, в котором оба и проживали, дабы проветриться перед очередным тяжелым днем, не предвещавшим, казалось, ничего хорошего. И теперь, стоя на крыше в попытке охватить глазами панораму города, тусклую от плохого настроения, девушка целиком была поглощена своими скачущими в разные стороны мыслями. Она никогда не собиралась прыгать вниз, подобно глупеньким девчонкам, например, которые свято верили, что делают это от любви, во имя или же по вине оной. Но вдруг стало интересно, как это – сорваться вниз и ощущать полет. Подобно стайке воробьев, которая сорвалась сейчас с веток большого раскидистого дерева, испугавшись резкого грохота. Шум издала массивная машина во дворе, вместе с ним выдыхая из глубины себя грязное бензинное облако. – Интересно, что чувствуют птицы?.. – ей захотелось услышать, что расскажет ее друг. Он умел красиво говорить, а она безумно любила слушать. Так же как он любил читать то, что она писала иногда, то в белом потрепанном блокноте, то в заметках на телефоне, который ей обычно и попадался под руку в те моменты, когда в сознание врывалось вдохновение. Друзья всегда ощущали мир почти одинаково. Такие вот абстрактные вещи, вроде полета, они представляют так же похоже, как эта самая летящая птица и ее отражение в зеркале. Картинки совершенно повторяющие друг друга, и при этом чем-то неуловимо отличающиеся. Пелена, заволакивающая глаза Эда, медленно уплыла куда-то вовнутрь его взгляда, от чего, казалось, тело парня содрогнулось. Мгновение его лицо выражало непонимание того, где он собственно находится, что было забавным. Впрочем, Эд видел подобное на лице Есениной гораздо чаще. Только и успела она об этом подумать, как это выражение исчезло, будто и не было, уступив место задумчивости. Внутри появилось ощущение сродни тому, что испытываешь в детстве, когда закутавшись в теплое одеяло, в предвкушении взираешь из-под него на книгу в руках у родителя. –Свободу… – он откинул голову назад и устремил глаза в небо над собой. Такое близкое, но недосягаемое, – Они чувствуют чертову свободу, и даже не догадываются об этом! Разве птица наслаждается своим полетом в полной мере? Она понимает его своим мозгом? Для нее это просто средство попасть из пункта А в пункт Б. И вообще… Я недавно наткнулся на одну теорию. Вот ты можешь представить, что… нет, начну издалека: представь новый цвет. Ты можешь его представить? – Что? Новый цвет? – девушка распахнула глаза, выражавшие полное недоумение. Вопрос друга был совершенно неожиданным, и выбил ее из колеи. На него нельзя было сходу ответить, впрочем, она знала, что этого и не требуется, можно не торопиться и подумать. Сейчас было не время для спешки. В живущем своей непостижимой жизнью сознании отчего-то смешался фиолетовый и зеленый, потом синий с коричневым. Нет, красок не достаточно. Тогда захотелось набрать на воображаемую кисть цвет предгрозового неба, добавить немного утренних маков, чтобы в их лепестках обязательно поблескивала роса, взять несколько щепоток белого песка и сдуть их в то, что получалось, а напоследок влить четыре лучика закатного солнца. Тогда если разбавить пронзительно-прозрачной водой из ручья… Нет, это уже вовсе не цвет. Это что-то совсем иное, невозможное. А разве новый цвет это не невозможное? Ведь все возможные есть в спектре… – Я не могу придумать. Все существующие цвета в спектре, разве нет? Или ты имеешь ввиду именно цвет, а не оттенок? – пришла ей в голову запоздалая мысль, – тогда это вроде и не так сложно, если учитывать что непосредственно цветов только три. – Красный, синий, зеленый. Ты о них подумала, так? А ты не задумывалась, почему эти три цвета? И почему три? Девушка потупила взор. Она не задумывалась. – Итак, слушай. Это те цвета, которые мы видим. Ну, мы – это конкретный вид «Человек Разумный». Сетчатка глаза состоит из всяких палочек и колбочек, может помнишь с уроков биологии. У нас в сетчатке всего три вида колбочек, с помощью которых мы и воспринимаем цвет. Они приспособлены к различению трех цветов: красный - длинные волны, синий – короткие волны и зеленый – средние. Все. Именно из этих цветов складывается наш человеческий спектр, только эти цвета мы способны видеть. Но это не предел! Как ты думаешь, у кого колбочек больше? У птиц! Пять. Пять видов колбочек, четыре из которых для восприятия цветов. То есть получается, они видят наш мир иначе. Человек себе даже в самых смелых мечтах представить не может, как какой-то цыпленок видит радугу! Может это не правильно, но я думаю, что при наличии просто каких-то колбочек, восприимчивых к фиолетовому цвету, птицы видят все совсем иначе! И нет гарантий, что это максимально правдивая картинка! Точнее, я почти уверен в этом! Наши органы чувств не могут показать нам, как вещи выглядят на самом деле. Значит и цветов намного больше, чем мы можем видеть. Глаза девушки выражали задумчивость. Она пыталась переварить услышанное, но это не очень ей удавалось. В голове стало тесно от роившихся мыслей, и в то же время как-то пусто. Такой простор для размышлений! Маленькое крушение привычной картины мира. Это ощущение бодрило и немного пугало, как утренний ветер, распахивающий хлипкое окно и врывающийся на чердак, когда ты сидишь там и рассматриваешь диковинные старинные предметы, расцененные кем-то как хлам и запиханные подальше от глаз. – Впечатляет, сестренка? – Парень не смог сдержать умильной улыбки, глядя на подругу. Его всегда впечатляла эта детская непосредственность в девушке, которую она никогда не пыталась скрыть от близких людей вроде него. В такие моменты в ее слега надувшихся от обиды губках, или в то расширяющихся от удивления, то сощуривающихся от искренней радости глазах по лицу бегущей строкой пробегали мысли, эмоции. Это всегда пробуждало что-то теплое внутри молодого человека, в этом он видел что-то искреннее, настоящее. – Я завидую этим пернатым засранцам! – выдала Алина недолго думая. – Мало того, что у них есть чертовы крылья, на которых они могут лететь куда вздумается, так они еще и видят все вокруг более близким к истине, чем мы! Эта короткое гневное восклицание в комплекте с по-детски рассерженным выражением лица подруги, и тем, как она, сама того не желая, комично притопнула ножкой стало последней каплей для парня. Реабилитация его душевного спокойствия была завершена, и он с удивительным для себя облегчением громко рассмеялся. Есенина подняла на друга широко распахнутые от замешательства, плескавшегося на месте недавнего негодования, глаза и, представив то, какой забавной ее сейчас видели, широко, а главное искренне улыбнулась. Но все же у нее еще остался не заданный вопрос. – Эд, но разве мы можем это представить? Новый цвет? Парень прищурился, а после его лицо озарила мягкая полуулыбка, впрочем, не лишенная некоторого самодовольства. – Да, мы можем. Потому что мы можем все!.. Мы можем все. Она медленно обернулась к городу, проговаривая эти слова у себя в голове на разный лад, как бы пробуя их на вкус. К слову сказать, вкус у них оказался невероятным, чем-то напоминающий корицу и ту снежинку, одну из тысяч, что летит прямиком в открытый рот. Еще более невероятным было то, что она свалилась с летнего неба. Странно? Да, но ведь Чуду совершенно плевать на времена года. А город преобразился. Девушка представила на секунду, будто она птица, с широко распахнутыми крыльями и глазами, которые видели так, как невозможно вообразить. Птица плескалась в фиолетовой дымке, с головой ныряя в бодрящие волны сиреневого ветра. Птица видела восход непривычного людскому взору, немного розоватого солнца. Вот она моргнула, и все встало обратно на свои места. Вот только изнутри девочку-птицу переполняло такое мощное и всепоглощающее ощущение счастья, какого она давно не ощущала, а быть может, и не ощущала вовсе. А ведь какие-то пятнадцать минут назад, она бы посомневалось в самой возможности этого непередаваемого чувства, когда каждая клеточка существа звенит: «Что-то изменилось! Да, да, что-то стало совсем иначе! И это к лучшему, к лучшему, к лучшему!..». Как этим мельчайшим деталькам удавалось звенеть, и при этом продолжать едва различимо шептать, вот чего она не понимала. Но ведь и не нужно, это было слишком удивительным, чтобы понимать. Это было замечательно, не иначе! Старое доброе ощущение вихря мыслей и эмоций, как будто сама вселенная вежливо постучалась в сознание, а потом хлынула бурным потоком прямо в твою сумасшедшую голову. А ты не только не разорвался от попыток удержать это в себе, а напротив, растворяешься во всем этом личном чуде. Ты есть во всем вокруг, и тебя нет нигде одновременно, таким и было это счастье. Голова закружилась, отчего девушка лишь звонко рассмеялась и, будучи не в силах сдержаться, с наслаждением запела:

«Через годы, годы, через воды, через беды!!! Еду, еду, еду Через беды, беды, через годы, через воды!!! …»*

Вот таким вот странным способом ей и удалось с крыши обнять весь этот противоречивый мир, со всеми его чудесами и жуткими истинами. У Эдика же зазвонил телефон, как раз в тот момент, когда он доставал его, чтобы набрать своей девушке и извиниться перед ней. Из трубки доносилась грозная тирада Жени – старшего брата Саши, на которую переполненный позитивными эмоциями Эд лишь резонно заметил, что если бы не Женя, то он бы уже давно говорил с возлюбленной. После некой заминки по ту сторону невидимого провода, заботливый старший братец, если честно, порядком заколебавшийся от всей этой их мелодрамы, все же впихнул телефон в руки сестры, и Гамлет долго и с неподдельным вдохновением рассказывал Саше о своих чувствах, о том как ему жаль, и о том как много он понял. В конце концов, разговор был окончен примирением, и с воистину широчайшей для его аристократичного лица улыбкой, Эд подмигнул подруге. – Знаешь, сестренка, скажу тебе по секрету: я ее совершенно не понимаю. И при этом до одури люблю! Два счастливых человека рассмеялись в лицо бесконечному небу. Первые лучи полыхали ярким огнем на горизонте, окрашивая оконные стекла в золотой. *АукцЫон – Падал