Fall forward
7 ноября 2023 г., 01:39
Автобус под номером тридцать два попадался мне на пути трижды, но ни разу не остановился на остановке. Ни когда я был от неё совсем далеко, едва-едва разглядывая за туманом осенней мороси, ни когда стоял прямо под прозрачной шершавой крышей, пропуская глазами странные безномерные маршрутки, ни когда кто-то прямо из его окна махал рукой, прося водителя остановиться.
Автобус под номером тридцать два ехал далеко за поляны, через водоканал и по кромке леса, где всегда было слышно, но не видно поезд, а я то ли шёл ему вслед, то ли вёл за собой, зная, что всё равно едва ли дойду туда, куда он всех вёз. Я прошёл всего три остановки, не целенаправленно, а просто прогуливаясь. Нужно было вынести на воздух мой любимый клетчатый шарф; не было в такую промозглую погоду ничего приятнее, чем тёплый и мягкий клетчатый шарф. И пальто в узелок, потёртое, но очень удобное: дыры, оставшиеся от моли, пахли лавандовым мылом и прятались изнутри зелёным свитером, мягко переплетаясь шерстинками друг друга.
Пустые дома по левую руку от лесопосадки пахли свежим хлебом: блестящий круглый пах сладким творогом, слоёный, как тонкие лепестки чахлой травы — сырной корочкой, солью и топлёным молоком, а тот, что был в форме морды медвежонка — душистым малиновым вареньем. Пряники — их разобрали ещё в два часа дня — были похожи либо на ластики, бархатистые и идеально круглые, либо на куличики из песка, накрытые тающей мокрой бумагой. От такого запаха хочется спать и будто облака ложатся на плечи одеялом, и так обманчиво хочется домой.
А зелёный свитер под пальто в узелок похож на ненастоящую траву. Как если бы ту, по которой ходили ногами, облили зелёнкой и расщепили на мелкие-мелкие травяные нити. Чтобы ходила и не путалась кукла в две ладони высотой.
Чем более сыро становилось на улице, особенно, когда солнце под вечер пряталось, тускнея под тучами рыжевато-серо-сиреневым светом, тем уютнее становилось в душе. Грязь и вода в промокших кожаных ботинках, как не было странно, согревала сердце, заставляя плотнее кутаться в большой клетчатый шарф, и окошки в нежилых домах начинали загораться, тепло так, уютно, как игрушечные.
Прогноз погоды не обещал серьёзных осадков в ближайшие два часа и я не спешил. Старенький телевизор, стоящий на ажурной салфетке, сплетённой из грубых толстых ниток, никогда не врал, встречая меня шуршанием, смешанным с почти не слышным писком. Он был пузатый, как самовар, и стрекотал, когда я подносил руку к стеклу, будто внутри него и правда кто-то жил, кто-то очень по-зимнему тревожный.
Я неспешно поправил лямку неудобного кожаного рюкзака, выдохнул слишком тёплый пар и глянул на отражающееся в луже дерево. Уже почти совсем лысое, в то время как-то, что стояло рядом, шелестело мягко-огненными листьями и дышало ветром. Как свет зажженной поздним вечером лампы, мягкие и чуть дрожащие. Я остановился, посмотрел. Печально стало. Автобус, будто дожидаясь меня, стоял, открыв двери.
Я ходил за старые заводы в другую часть города себе за воздушным шариком. Шарики уже должны были потерять всякий смысл, но то, что он улетел, сорванный потоком ветра от проносящейся машины, продолжало быть едва ли не самой большой моей печалью. Много без чего можно было прожить, но не без шарика, когда только ради него и собрался с силами выйти в путешествие.
Подойдя к дверям автобуса, я переступил через лужу и, стоило мне опустить ногу на асфальт, как дух резко захватило и я упал. Туда, вниз, под асфальт, где всё гудело и позвякивало. Моргнул пару раз, вдохнул сырость, стиснул в руках выпавший рюкзак, открыл глаза. Всё в порядке. Рядом — потёртая обшивка сидений и двойное стекло в полупрозрачную чёрную точку. Автобус ехал, чуть покачиваясь, пока его проглатывали сырые сумерки шестого часа вечера. И листья под колёсами перемалываются в кашу. И сырой ветер задыхается в горячем дуновении вентилятора на кирпичной стене завода. И дома вдалеке острыми углами крыш царапают низкие тучи. И на душе так неспокойно, но так правильно.
Сколько бы слёз дождя не шло, я только радовался тому, что всё ещё могу тосковать по шарику.
