Колыбельная для Халка

Он больше не в силах терпеть. Он вот-вот выйдет из себя, а ему необходимо остаться собой. Самим собой, Брюсом Беннером, а не зеленым чудовищем, крушащим все на своем пути. Он должен держаться, но ему все труднее. Он должен суметь, но — без чужой помощи пока не способен. — Наташа… Спой мне. Наташа садится рядом, кладет руку на колено мужчины — интимно и одновременно дружески. Смотрит ему в глаза, поглаживая другой рукой по щеке. Романофф знает, насколько сложно Брюсу — пусть понять его не может, никто не может понять ощущения другого, у всех свои беды, каждый переживает их по-своему. Но Наташа знает, сочувствует и сопереживает. — Давай сказку расскажу, — говорит она. Осенний вечер темный, нахмуренный, по комнате, где погашен весь свет, гуляют тени. Наташа не зажигает даже свечу — ее сказка не для света. Такие сказки рассказывают в темноте и непременно ночью, потому что это еще и колыбельная. — В древние времена были такие вредные птицы — зайвороны, с медными клювами, и каждое их перо больше, чем на половину — из медного золота и серебра. По ночам по лесам ходила зверь, зубастая, с жадной и смрадной пастью, нещадно хлестая себя хвостом по ребрам, и кого бы ни увидела та зверь — не помиловала бы и растерзала… И носились по лесу аульвы — то бросались их шальные тени в орешник, то в гиблое болото, и кого бы они ни встретили — задушили бы, не из злобы, просто они так устроены, аульвы… Брюс слушает голос Наташи и живо представляет себе этот лес, хмурые елки, волков, гуляющих по звериным тропам, летящих над лесом жутких птиц, чьи клювы наверняка способны убить человека, разорвав плоть и раздробив кости… Представляет зверь с огромной полной клыков пастью и горящими огнем глазами. Кто такие аульвы, Беннер не знает, но и их тени может вообразить — метающиеся туда-сюда с диким хохотом и ведущие людей в трясину. Действительно, без злобы — это ведь их натура, они не понимают, как можно иначе, зачем можно иначе… — Страшная сказка, — говорит Брюс. — Конечно, — кивает Наташа. — Все самые лучшие сказки — страшные, но с хорошим концом. А ты спи, тебе сон поможет. Она ложится рядом с мужчиной и держит его за руку. Беннер переплетает с ней пальцы. — Нам ведь некого бояться и сторониться, — певуче продолжает Романофф. — Мы и сами по себе птицы. Небо на востоке медленно начинает светлеть. Ночь уходит — ночь вскоре совсем исчезнет, все исчезнет, как только начнется день. Рассвет непременно прогоняет ночных чудовищ. — Мы и сами по себе звери, — Брюс понимает, что теперь Наташа поет, поет о том же, о чем рассказывала. У нее красивый голос, немного хриплый, но приятный настолько, что хочется слушать и слушать. Беннер успокаивается от одного звучания ее пения, даже когда слышит ее, не понимая ничего, не осознавая себя — и это приводит его в чувство. Сейчас — наоборот, Брюс не просыпается, а расслабляется и закрывает глаза. Медленно его гнев тает, растворяясь в пении Наташи. Он не стряхивает сон с разморенных щек, поддается — рассвет еще не настал, и сон ему поможет, Наташа права. — Мы, чай, аульвы и получше их… — поет она, и усталые веки Брюса смыкаются. Он засыпает, тихо и спокойно, а Наташа, не сдержавшись, легко гладит его по щеке с затаенной нежностью. Осторожно встав, чтобы не разбудить случайным шумом, девушка подходит к окну — закрыть шторы. В небесах рассвет, в просвете между туч пылает яркий колокол солнца, чьи лучи помешают спать. Наташа зашторивает окно и так же бесшумно ложится обратно, погружаясь в сонное затишье. Она тоже видела то, о чем рассказывала и пела, и точно знала, как выглядят и зайвороны, и зверь, и аульвы… Они словно были здесь — а теперь здесь остались только Брюс с Наташей, но она знает, что пока здесь они двое, то есть и все они, герои древней жуткой сказки, только бояться некого; эка невидаль — тени, волки, аульвы… Что им их сквозняк? Пошумел да стих. Ночь ушла искать потерю. Наташа сладко засыпает.