Хочешь попробовать?

— С Днём Рождения, моя дорогая Ника! Пусть все мечты твои сбываются, больная спина не мучает, всё-остальное-за-меня-уже-сказали, и квартиру чтоб тебе сегодня не разнесли! — Даня наклоняется к рассмеявшейся Веронике и целует её в обе щёки, вручая букетик гипсофил и подарочную коробку. — Спасибо, — радостно тянет она, повисая у него на шее, — Так ты всё-таки пришёл! И как это тебя к нам — вечным рабам среднего класса — папочка отпустил, м? Даня заговорщицки улыбается. — А он не знает, что я здесь. Вероника прикрывает рот в притворном ужасе: — О, Господи, он посмел ослушаться отца. Я дружу с грешником... — она вздыхает так прискорбно, что Даня представляет её христианкой на исповеди. Он скидывает с плеч увесистый рюкзак, в котором заманчиво звякают несколько бутылок. На звук Вероника довольно улыбается. — А ну колись, Блондинка, что принёс? Он хмыкает на "Блондинку" — старое глупое прозвище, данное ему Вероникой ещё при первой встрече. За годы дружбы оно укрепилось за ним и даже вошло в привычку, но все равно иногда Даня позволял себе безобидно огрызаться: "Зато я не хожу с отросшими корнями." — Сейчас увидишь, — и он расстёгивает молнию сумки. Пара секунд, и в победно задранных над головой руках у него оказываются две бутылки чего-то тёмного и явно крепкого. — Ух ебать, Баллантайнс! — Вероника счастливо взвизгивает, разом теряет вид безгрешной монашки и тянется к бутылкам, — Дай, дай, дай, дай! Выхватив у Данилы виски, она несётся в зал, где фоном из колонки играет какой-то второсортный русский рэп, слышится неразборчивая ругань и дикий заливистый гогот. — Народ, готовим стаканы и колу, у нас появилось что-то нормальное! Со всех сторон разносится одобрительный гул. Кто-то вскакивает со старого промятого дивана, с узкого балкона подтягиваются курильщики. Возле шатающегося стола, заставленного бутылками шампанского, вина и ликёра, на роль бармена встаёт Никита. Он суетливо принимает из рук пластиковые стаканчики, разливает в них притащенную с холодильника газировку. — Привет всем малолетним алкоголикам! — следом за Никой в зал выныривает Даня. Народ встречает его звонким и пьяным "Ооо!" — Какие люди нас посетили, — довольно протягивает Никита Енисейский, попутно отдавая кому-то намешанный с водкой персиковый сок. — Здорово, сучка мажористая! — на Даню налетают откуда-то сзади и крепко обнимают за плечи. — Мурка, блять, ты ещё жив! — со смехом отвечает ему Даня, стараясь освободиться от цепких лапищ. Пока Денис — он же вышеназванный Мурка — зажимает парня, тот уже успевает шепнуть Нике, как же дохера людей собралось, пожать нескольким руки, переобниматься со всеми девушками и сделать затяжку из заботливо предложенного чужого подика. Оттащивший наконец Даню от любвеобильного Муры Нагаев беззлобно закатывает глаза: — Может, вы пососётесь ещё тут, голубки ебанные? —Может быть и пососёмся, — подстёбывает его Московский и выпускает в лицо мятный пар. Подростковая вписка. Вот она — радость незрелой бунтарской души. Всё в канонах российской реальности: аварийный, способный развалиться просто от сильного ветра дом, здоровая трёхкомнатная квартира, в которой отключили свет ещё месяц назад из-за огромного долга. Прокуренная так, что дым въелся даже в обои. Из крана бежит только ледяная вода, греют батареи — и на том слава богу. Зал освещают только пара толстых свечей и фонарь с улицы, но если хочешь пройтись до других комнат — включай телефон. В коридоре кучей валяются куртки и пакеты с опустошёнными бутылками. Постоянно кто-то выходит и входит, хлопая дверью, на которую Мирон ещё давно додумался прилепить резиновый прозрачный дилдо — прям под глазком, — названный им Олегом. Почему именно "Олег" и откуда вообще резиновый друг появился, история благополучно умалчивает. Еды — минимум, алкашки — хоть купайся. Коллективное желание угаситься и оторваться так, чтоб потом было стыдно даже соседям, ужасно велико и слишком соблазнительно. Ноль контроля и отсутствие хоть капельки здравомыслия порождают новые Содом и Гоморру в этом старом, практически бесхозном жилье, потому что уже через два часа после начала гулянки было замечено, как в соседней спальне одна парочка весьма занимательно и громко проводила небольшой перерыв между первым и вторым заходами в соседний алкомаркет. Даня Московский же появился на пороге этой точки невозврата в трезвую жизнь как раз в самое лучшее время: когда все самые скучные уже вырубились на том самом промятом диване, а самые hot person только чутка подвыпили (уничтожили два пакета из "Красного и Белого") и были готовы творить именно ту дичь, о которой они с головной болью будут вспоминать через сутки. А сейчас он чокается "за здоровье и приятную встречу" с теми, с кем познакомился буквально тридцать секунд назад, и чисто случайно обращает внимание на парня, который улёгся в закиданное покрывалом и подушками кресло. Думает, что, скорее всего, он просто рано вырубился, но ошибается, когда замечает ленивое шевеление. — Привет, — Даня наклоняется к нему, чтобы в музыке и громких пьяных историях расслышать ответ. — Да здоровался я уже с тобой, просто не вставал, — беззлобно отмахивается парень, — Не мог — у меня от этой херни голова кружится. Он слабо трясёт бутылкой шампанского перед собой. — Санто Стефано? — хихикает Даня, — И как, нравится? — Неа, сладкое слишком, а тянуться до чего-то другого лень. Меня, кстати, Серёга зовут, но можно Серый, — он подаёт ладонь для рукопожатия. — А я Данила. Ну, то есть Даня, — поправляется тряхнув головой. — Хах, да я услышал уже, — Серый ухмыляется и добавляет, — Даня. И уж как-то сильно западет в душу Московскому его имя, произнесённое вот так: через лёгкий и не снобистский "фырк", который сопровождался непонятным хитрым взглядом. Или это просто он в темноте не смог различить блеска в поддатых, но в явно не пьяных чёрных глазах? Как бы то ни было, а новый знакомый кажется Даниле весьма интересным, чтобы сейчас от него уходить к общей компании. — Будешь? — он показывает на свой почти полный стакан, в котором плещется коктейль из одной трети виски и двух частей колы. — Конечно буду, нахуй этот шампунь, — Серый отставляет подальше бутылку игристого и делает несколько больших глотков. — А ты резко, вынесет же такими темпами, — удивляется Даня тому, как Серёжа даже не морщится. — Не вынесет, — уверяет он, — Я не пьянею практически, а если и пьянею, то соображаю хорошо. Ну то есть, мне крышу не сносит и даже спать не хочется. Обычно ещё и всех по домам растаскиваю. — Ого, везёт. А меня быстро ушатывает, всякую хуйню могу наделать. И самое идиотское — я на утро всё помню. Вот прям всё, до каждой мелочи, — он кривится, надеясь, что хотя бы в этот раз его пронесёт. Серёжа на это только смеётся. — А что, стыдно потом? Даня пожимает плечами. — Ну, когда стыдно, — он косится на Серёжу так, будто что-то недоговаривает, и улыбается чему-то у себя в голове, — а когда и нет. Серый на это вопросительно наклоняет к плечу голову, изогнув бровь, и улыбается в точно такой же манере, чем слегка сбивает Даню с толку. — Вот как? И это чёртово "вот как?", даже не вопрос, а лукавая — Даня же правильно понял? — фразочка, сказанная хриплым от дерущего горло виски голосом, холодящей щекоткой проходит от шеи до икр. Они смотрят друг другу в глаза и читают в них что-то недоступное остальным, что-то понятное только им обоим, что-то, что вспыхнуло на короткий миг и зажгло искрой интереса часть сознания каждого. — Кстати, теперь ты со мной пить будешь, — Даня щёлкает пальцами, прекращая затянувшиеся гляделки, — А то градус уже повышен, ниже нельзя. Серёжа однобоко улыбается. — Хочешь меня споить сегодня? — Ага. А потом грязно воспользоваться, пока будешь без сознания, — эти слова Даня произносит тише, наклонившись к Серёжиному лицу. — Воу-воу, какие любопытные фантазии. Да мне стоит держаться от тебя подальше, — подыгрывает ему Серый, поймав волну настроения. — Не думаю, что тебе это поможет, — совсем низко гудит Даня почти на ухо. Он вовремя одёргивает свою руку, которую чуть ли не разместил у Серёжи на груди, когда над ними звенит девчачий голосок. — Та-акие занимательные у вас беседы. Перевешиваясь из-за спинки дивана, на них глядит широко улыбающаяся Катюша — её имя, да и вообще её саму Даня узнал только сегодня. Выкрашенные в сплит косы девочки болтаются прямо перед лицом Серёжи, от чего он забавно морщится. — А ты хрен ли вообще подслушиваешь? — отбросив наконец злосчастные волосы, несильно, чисто для вида, возмущается Серый. — Да успокойся, ничего я не подслушивала. Только-только вообще подошла, — она осматривает Даню и поджимает губы, — Там доставка приехала, вы пиццу будете? А то без вас сейчас всё съедят. Серёжа цыкает, а Даня только неловко отводит взгляд, надеясь, что его случайный флирт с едва знакомым парнем не засветился, но на радость, выходит так, что кроме Кати на них никто внимания и не обращал. С облегчением выдохнув, Даня спешит встать. — Чёт я реально есть хочу. Вам взять что-нибудь? — Маргариту! — заявляет довольная Катя. — Мне тоже, — поддакивает Серый. Пока Даня крутится у стола, его окликает Никита. Он стоит вместе с Вероникой, прижав её к себе за живот, пьёт уже который стакан самостоятельно намешанной бадяги и всё что-то шепчет девушке, от чего она то смущается, то прыскает. — Понравился? — А? Кто? Что? — не соображает сначала Даня. — Не тупи, Московский, — Ник подтягивает его к себе за рукав, — Серый наш. Он, кстати, свободен, — подмигивает парень. Даня на это раздражённо поджимает губы. — Я его поздравляю. Человек не испорчен семейной жизнью, как некоторые, — он недвусмысленно указывает на их парочку. Вероника нетрезво парирует. — А ты не завидуй, — она коротко чмокает своего парня куда-то в щёку, куда может дотянуться, — Если не будешь тормозить, то и тебе что-нибудь перепадёт. — Спасибо за заботу, мои милые друзья, — саркастично благодарит их Даня. — Пожалуйста, наше вечное Одиночество, — подкалывают его в один голос. Только Московский собирается развернуться и уйти, как Вероника мягко останавливает его: — А если серьёзно, Дань, то там у меня две комнаты на ключ закрываются. Даня держится, чтобы не нагрубить ей и побыстрее уходит обратно к Серёже, спиной чувствуя ехидные пересмешки. *** Какой-то особый шарм был в этой бывшей коммуналке с трёхметровыми потолками и огромными окнами, даже несмотря на то, что она видела ремонт ещё где-то в далёких семидесятых. Дане неиронично нравились эти выцветшие бумажные обои, узкий балкончик и скрипучие полы. Нравились старые картины на стенах и вот эта огромная коллекция банок из-под энергетиков на Вероникином столе. Даже пыльное треснувшее зеркало в прихожей нравилось. От каждой серой, тоже выцветшей вещи веяло унынием, горечью и жуткой свободой, но его всё равно тянуло сюда — всех их тянуло. А входная дверь, закрывающаяся на два оборота, всегда была рада впустить гостей в эти бедные семьдесят четыре квадрата. Пьянка проходила очень активно и просто крайне весело. На чуть ли дважды не сожжённую квартиру подтянулись ещё несколько человек, вообще левых, но мирных и готовых скинуться на что-нибудь, что за сегодня ещё не пробовали. Ради этого самого "не пробовали" Мурка с Мироном дружно попиздовали до некой тёти Светы, которая торговала отличнейшим лимонным самогоном, в народе известным как "лимонка", по весьма приятной цене, и, что самое главное — она не особо-то смотрела на законность продажи спиртного несовершеннолетним, особенно после часа ночи. Нахлебавшийся пакетированной "Изабеллы" Никита познал бренность бытия и прочувствовал разом всю грусть своего жалкого существования, а потому, съедаемый пьяной апатией, шагнул с окна, пролетел два этажа и почти приземлился на безсхозного драного кота. Но блохастый успел рвануть из-под неопознанного летающего тела, поэтому Никита только прижал собой его облезлый хвост под бешеное недовольное "мьяяяу!" Наблюдающие за этим концертом уже успели поржать, не чокаясь выпить за упокой Никитиной души, поздравить Веронику со смертью благоверного — именно поздравить, это важный момент — притащить бездыханное тело домой и выпить уже за здоровье полупокойника. К всеобщему удивлению, Никита оказался живуч, как клещ, ибо от падения он заработал себе только лишь крохотный синячок, и то оставленный пнувшей его Вероникой. Пару раз разбирались с соседями, и дипломатические переговоры с ними вёл совершенно трезвый для всей этой обители хаоса Коля Сибиряков. Музыка послушно заиграла тише, весёлые крики стали реже, ибо проблем не хотелось никому. Веселье осталось, но не такое взбалмошно-ебанутое, а чуть более локальное: травили истории, по-чёрному стебали друг друга и выгоняли спать совсем отрубленных. Время от времени кто-то выкидывал херню, но она не имела какого-то разрушительного эффекта. Даней уже было выпито достаточно и скурено предостаточно, чтобы устать от общего веселья и захотеть если не вырубиться, то хотя бы спрятаться где-то от жуткого шума. В поисках укромного угла он зашёл на кухню, но под сизый дым "Чапмана" и играющих на чьём-то телефоне "Порнофильмах" там велись такие философские баталии на тему "есть ли на земле Господь-Бог и, если есть, то когда же на нас обрушится Его кара?", что Даня не стал подвергать себя охренительнейшему потоку знаний и поспешил ретироваться от странной компании заседавших, прихватив с собой холодной минералки. Он пытался сунуться в одну из спальных комнат, в которой с незапамятных времен пылилось советское пианино и стопками на полу стоял всякий хлам, но выкрашенные в несколько толстых слоёв краски двери оказались прикрыты, а это значило, что в комнате кто-то есть, и этот "кто-то" не один, и заходить туда сейчас вот вообще не стоило. А жаль, ведь именно через эту комнату можно было выйти на балкон и продышаться. Даня уже не надеялся найти себе тихое место, но когда дверь второй комнаты — спальни самой хозяйки — без проблем отворилась, он понял, что останется здесь минимум на спокойные полчаса. Здесь не было слышно музыки, не чувствовался разъедающий запах алкоголя, а собравшаяся компания славилась своей почти абсолютной бесконфликтностью, чтобы о чём-то переживать. Так, на крутящемся офисном кресле — самой новой вещи со всей квартиры — сидел, вытянув свои длиннющие ноги, Коля — почти самый старший из всех собравшихся. Вокруг шеи он обмотал гирлянду на батарейках, сделав себя единственным источником света. Односпальную кровать заняли сразу трое: дремлющий Лёня Амурский, который одной рукой обнимал развалившегося на нём Вову, потягивающий новый чарон сам Приморский, и улёгшийся у него на коленях с подушкой Серёжа. Он куда-то делся с час назад, и Даня, действительно вьющийся вокруг него полночи в попытках поболтать или утащить подальше от милых девушек-кокеток (Никита тогда назвал Серёжу его новой жертвой), думал, что он ушёл с Денисом и Мироном, и, честно, сейчас даже жалел, что это не так. На широком подоконнике сидела девушка, которая особо ни с кем, кроме своих друзей и не общалась, но выглядела весьма дружелюбно — Вера Зеева. Она притащила на окно подушки и плед и устроилась очень даже удобно, рисуя на запотевшем стекле сердечки и рожицы. — Тоже устал от них? — интересуется Коля, махнув в сторону зала. — Ага, шумно сильно. — О, Даня, — Серый, до этого мирно сопящий под Володиной кофтой — какого хера, спрашивается?, — поднимает руку в приветственном жесте. Даня смотрит коротко на уж как-то подозрительно расслабленного Серёгу и недовольно поджимает губы. Шестерёнки в пьяном мозгу работают в какую-то не такую сторону, подкидывая горечью на язык непонятную ревность. У него в животе становится то ли тяжело, то ли щекотно — мерзкое неясное чувство. Даня выразительно смотрит на Вову, которого, казалось, собственное зажатое с двух сторон положение более чем устраивало. Но Приморский не обращает на кусачий взгляд внимания и продолжает пускать в потолок дымные колечки и, видимо, не понимает, что так лежать с Серёгой ему нельзя. Так лежать с Серёгой может — мог бы — Даня, но никак не он. — Так ты проходи, чего стоишь там, как бедный родственник? — отвлекает его вопрос Верочки. Даня крепко моргает, старается прогнать кумар и проходит к кровати. Серёга со скрипом приподнимается, освободив ему место. Вова подтягивает колени, на которые Серёжа устраивается обратно, как на спинку кресла. Даню это злит ещё больше — ну и на кой чёрт Серый тулится к этому патлатому? Закипающая горячим маслом вредность так и норовит ядом выплеснуться наружу, поэтому Даня прикусывает язык и как можно бодрее спрашивает: — О чём болтаете? — Обо всём и ни о чём одновременно, — задумчиво отвечает Вова, глядя в потолок и зачем-то вытянув вверх руку, — мы просто говорим в надежде быть услышанными и понятыми, а в идеале — принятыми. Ведь по сути, все люди одиноки, и даже не смотря на то, что мы сейчас дружно сидим здесь, мы всё равно остаёмся эгоистичными существами, которым... — Ты блять укуренный? — перебивает его ошарашенный Даня. С кресла хохочет Коля. — Да не, он стебётся просто. А так, мы сегодня чистые, как стёклышки, — он со вздохом прокручивается в кресле. "Стебётся, значит," — фырчит Даня, покосившись на Володю. А тот подтверждает. — Ага, я за рулём. — А я просто слежу, чтоб всё мирно было. Ну, кого по углам развести, кому волосы над белым другом подержать. А вообще, дети, алкоголь вреден. Его высокая концентрация может вызывать оксидативное повреждение нейронов, нарушать когнитивные функции... Голос подала Верочка. — Ой, всё, понеслась. Харе душнить, Коль. А ты тут хули зиги кидаешь? — Вова от неё получает шлепок по выпрямленной руке. Молча выслушивающий всё это Серёжа откровенно веселится и, кажется, в упор не замечает подсевшего ближе к нему Даню. И это раздражает! Как можно так по-тупому игнорировать его? Природная упёртость, приправленная алкоголем, даёт о себе знать, и Даня, не церемонясь, обнимает Серого за шею, рывком заставляет подняться с реально удобных колен Вовы и притягивает его к себе, прижав лохматую голову к плечу. Эта сцена происходит в резкой тишине, и даже будь Даня слепым, он бы понял, насколько оторопело на него уставились. Но как-то всё равно, его Серёга под боком — вот что главное. Его Серёга? Даня не особо удивляется резко разыгравшемуся чувству собственничества, наоборот, оно наполняет его каким-то азартом. Желание присвоить себе человека вроде как не особо нормально, но разве его это ебёт? — Ээ, Дань, ты чего? — подаёт голос Серёжа, вырванный с нагретого места. Его потерянный тон моментально смячает колючие мысли, и потому Даня как можно мягче — хотя получается скорее зловеще — отвечает: — Ну тебе же тут будет удобнее. И тем более, — он зыркает в сторону Вовы, — Володе наверняка тяжеловато тебя держать. И, казалось бы, прозрачнее намёка не придумаешь, но Вова всё равно умудряется не понять его, а потому с улыбкой отмахивается. — С чего ты взял? Я ведь Серёжу не на руках ношу всё-таки, так что не, не тяжело. Коля с Верой переглядываются и молча сходятся на том, что скоро у них одним другом станет меньше. Серый же старается сгладить углы. — Да и мне собственно, без разницы, на ком лежать... — и только потом понимает, как же двусмысленно это звучало. Даню переклинивает. В смысле, ему без разницы? Он честно не хотел бы выходить из себя, но короткий скрип зубов и сжавшиеся в кулак ладони выдают его внутреннее состояние с потрохами. Он смотрит на замявшегося Серёжу, как смотрит голодная змея на кролика, долго гипнотизируя несчастное создание. — Ээ, ребят, вы чего? — на свой страх и риск спрашивает напрягшийся Володя, на всякий случай отодвигаясь чуть назад. И Даня уже готовится по пунктам разложить, чего, почему и как, но его опережают. — Чего-чего. Ревнует он, как школьница, вот чего! — сонно и зло хрипит потревоженный Лёня. Он даже не открывает глаз, только тянется, разминая затёкшую спину, и цвыркает. — Надоел ваш концерт. Идите куда-нибудь и поебите друг друга, а не нам мозги, — и он отворачивается к стенке, оставляя последнее слово за собой. Собственно, Амурский — именно та причина, почему их компания считается практически бесконфликтной. Но как бы то ни было, спорить с ним действительно не хочется, ибо о взрывном характере и Даня, и Серёжа наслышаны. Поэтому они только смущённо переглядываются, усаживаются по своим местам — нет, Серёжу по-прежнему не отпускают куда-то дальше вытянутой руки — и замолкают, а Даня думает, что было бы неплохо обнять Серого так же, как обнимает Приморского-суку-такую Лёня. Но уже через пять минут все забывают эту сцену и увлекаются чем поинтереснее. Говорят обо всём подряд: от желания Коли пойти учиться на нейрохирурга и до офигенного Вериного колориста, у которого она мелирует в карамельный свои тёмные волосы. Постепенно испаряется враждебность, Даня старается не раздражаться больше нужного, а Вова, смекнув, что к чему, старается поменьше контактировать с Серёжей, пусть последний всё ещё и сидит к нему почти вплотную. Каким-то неведомым образом от окрашивания волос тема разговора плавно перетекает в обсуждение любовного опыта каждого, и вот это оказывается так затягивающе, что даже Лёня просыпается и изредка что-то комментирует. — ... вот так мы и расстались, — это Коля заканчивает свой рассказ о глупой первой влюблённости. — Ой, да и пошла эта рыжая к чёрту, — подбадривает друга Верочка, — найдёшь ты ещё себе хорошую девушку и... — И будут её звать Диссертация-По-Генетике Викторовна, — подтрунивает Лёня, за что получает от Веры подзатыльник. И только очередь рассказа доходит до Дани, как его прерывает стук в дверь. Следом за "Заходи, не покусаем" в проёме показывается Вероника. — Вовчик, отвезёшь там пару человек домой, пожалуйста? — протягивает она. Тут же её внимание привлекает Даня, уже откровенно загрёбший себе Серёгу. Она добро усмехается и вопросительно поднимает бровь, на что Даня ей только незаметно от остальных кивает, и Ника, состроив понятную только ей и ему гримасу, обращается снова к Володе. — Конечно отвезу. Там только двое, или ещё кто-то? — Я, — спрыгивает с подоконника Вера. — И меня до магазина подкинь, — встаёт с кресла Коля. Володя нехотя поднимается с нагретой кровати и ёжится. — Будешь вторым водителем? — зевнув, спрашивает он у Лёни. Тот соглашается, выискивая по карманам ключи от новенькой Хонды. — А вы поедете? Даня смотрит на Серого и удовлетворённо улыбается, когда тот отрицательно качает головой. За него самого же говорит Ника: — Блондинка сегодня у меня остаётся. Кстати, Коль, купите на утро водички побольше, а то эти алкоголики всё выхлебали, — она отдаёт свою карту, и комната пустеет, а без Коли и его гирлянды ещё и погружается в непривычную темноту. "Ну вот мы и остались вдвоём. Наконец-то," — облегчённо радуется Даня. — Наконец-то, — повторяет он уже вслух, растягиваясь на кровати и укладывая подушку так, как ему удобно. Как же здорово было расслабиться после сидения в позе горгульи, да ещё и на двух большущих подушках сразу. Но вспомнив, что он не один, Даня приподнимается и хитро смотрит на Серёжу. — Падай рядом, — и он хлопает по свободному месту сбоку. Но Серый не соглашается. — Это странно выглядеть будет, тебе не кажется? — А то есть когда мы здесь целой групповухой валялись, как тюлени на лежбище, тебя это не смущало? — нет, Даня правда не понимает логики, но вот у Серого в голове всё это явно выглядит весьма разумно. Тогда Даня просто молча садится, хватает Серёжу за плечи и резко откидывается назад, повалив его на себя. Всё случается настолько быстро, что Серый не успевает даже удивиться, и понимает, что произошло, только когда находит себя лежащим у Дани на груди. — И что ты делаешь? — скорее для приличия ворчит он. — А чего ты тормозишь? — вопросом на вопрос отвечает Даня, — И вообще, кто недавно заявил, что ему без разницы, на ком лежать? — Но я не... — Вот и лежи! — перебивает его Даня. И не то что бы Серый этому нахальству особо сопротивяется. Он же до этого возмутился только ради приличия, помните? — Так хоть подушку дай. Удобно устроившись и развернувшись на спину, Серёжа отмечает, что Даня, оказывается, весьма удобный и приятно тёплый. Только чутка нагловатый, иначе какого чёрта он без разрешения сейчас ерошит его волосы, перебирая длинноватые прядки? — Руки сначала помой, — фыркает Серый, когда пытается уклониться от странной ласки. Ответом ему становится смешок. — Не вредничай. И как только Серый открывает рот, чтобы возмутиться уже по-настоящему, Даня сжимает его волосы у корней. Не сильно, но так, чтобы немного встряхнуть чересчур болтливого не там, где надо, парня. Совершенно не ожидавший такого жеста Серёжа на мгновение даже зависает. За такие фокусы вообще-то по рукам дать нужно, но... Но этот охуенный контраст между мягкими поглаживаниями и бодрящей болью заставляет мелкую дрожь пробежать по позвоночнику разлиться жаром в теле. А когда Даня всё так же без спроса продолжает аккуратно царапать кожу от виска к затылку, Серёжа против воли прикрывает осоловевшие глаза. "Ласковый, как котёнок", — улыбается своим мыслям Даня, а у самого по икрам холодок проходит от того, как Серёжа тихо шипит, стоит только случайно коснуться его шеи самыми кончиками пальцев. — Не надо... так делать, — тихо сипит он, вцепившись в собственную кофту. Не надо, но Дане хочется. Просто хочется, как маленькому ребёнку хочется новую игрушку. Только вот Даня не совсем маленький, и желания у него не совсем детские. Поймав волну азарта, он облизывает пересохшие губы, будто готовый сожрать слишком манящего зверька хищник. В пьяном сознании тут же зреет одна глупая, но одна коварная идея. — А вот так, значит, можно? — передразнивает он и тянет одну прядку так, чтобы Серый откинул назад голову. Тот послушно выгибает шею и поплывшим взглядом смотрит на сияющего медным тазом Даню. Глядит прямо в задорно блестящие глаза и жалеет, что в темноте видно только их блики. А тот касается Серёжиного подбородка и замирает, чтобы просто проверить, позволено ли ему сделать то, что он задумал. Серёжа руку не убирает, только однобоко улыбается, как бы говоря: "Ну вперёд, раз начал". И Даня медленно, почти невесомо ведёт ногтями ниже, под челюсть. Его потряхивает от удовольствия, когда от настолько безобидных касаний Серёжа сжимает зубы, лишь бы скрыть сбивающееся дыхание. Стоит совсем немного надавить на выступающий кадык — и он уже кусает губы, сладко жмурится. У Дани живот приятно крутит от этой картины, и рука сама тянется чуть вбок — к месту, где с силой отбивает разыгравшийся пульс артерия, и где Серёжа таки срывается. Вдыхает глубоко, рвано. Мнёт одеяло под ним вспыхивает горячим румянцем. А Даня понимает, что уже не остановится, подстёгиваемый одним единственным желанием — получить больше. Потрогать больше, услышать больше, почувствовать больше. Он забирается под ворот, обводит подрагивающими пальцами ярёмную впадину и сам же тяжело сглатывает, когда добирается до ключицы. Серёжа тихо млеет, ластится к тёплым рукам. В один момент у самого появляется желание дотронуться Дани, и Серый укладывает горячую ладонь на полусогнутую костлявую ногу. Оглаживает резко напрягшиеся мышцы, на что получает негромкое, но чувственное: — Бля... Даня ругается сквозь зубы. Не хочет отвлекаться от своего захватывающего занятия, но, взвинченный не меньше, чем Серёжа, покрывается мурашками от малейшего касания. И когда Серёжа стискивает пальцы у него под коленкой, Даню на месте подбрасывает: — Твою ж! — скулит он, стоит довольному Серёже сделать так ещё раз. Под веками звёздочки искрятся. Случайно дёрнувшись от таких манипуляций, Даня сильно царапает Серёже по груди. На месте содранной кожи тут же наливаются свежие кровавые полосочки. — Оу, полегче, — Серый бодает его головой. — Блин, прости, — в знак извинения Даня возвращается к его волосам, чем зарабатывает расположение приластившегося обратно Серёжи. В головах у обоих пусто, ни единой мысли. Только возбуждённое сознание навязчиво повторяет, что в этот момент, пока они — пьяные любопытные подростки — рядом друг с другом, им можно вытворить какую-нибудь хуйню и не запариваться. По немой договорённости их маленькое веселье приостанавливается, чтобы каждый мог немного остыть и дойти до простой истины: юность должна быть запоминающейся. Одна эта аксиома уже даёт им право наделать глупостей, а сожалеть о них или нет, решится потом. Через несколько минут ленивой и сонной тишины, Даня, сам не понимая, зачем, спрашивает: — Серёж, а ты с кем-нибудь встречался? Серёжа даже не задумывается о том, что за вопросом может крыться подвох и, пожав плечами, простодушно отвечает: — Ну-у, да, провстречался с девчонкой одной. Целых два дня, — он задумчиво смеётся, словно воспоминания о ней — это что-то далёкое и приятное. И Серёжа не может этого видеть, но Даня, отчего-то рассчитывающий на совсем другой ответ, моментально щетинится и зло морщится. А потом абсолютно осознанно заставляет Серёжу коротко ойкнуть. Наподобие рассерженной вольнолюбивой кошки он запускает в его плечо ногти, оставляя на коже неглубокие следы. Специально старается сделать не слишком больно, но так, чтоб было ощутимо. — Ты чего?! — возмущённо начинает Серёжа и уже порывается вскочить, но его удерживает Даня и, как бы успокаивая, любовно проводит ладонью по щеке. — Ничего, — он спешит вернуться к теме, — А почему всего два дня? Серёжа может плюнуть, бросить этот разговор и уйти, но вместо этого только поправляет подушку и почти с прежним настроением рассказывает: — Да блин, она мне нравилась очень, долго за ней бегал, полгода где-то, — прервается, надеясь, что хотя бы сейчас Даня ничего странного не выкинет, — А как только встречаться начали — всё, как отрезало. Перегорел конкретно. Она ещё такой стервочкой оказалась, за один день мне все мозги вынесла. А уже на второй мы из-за чего-то переругались ну и разошлись. Она ещё и подружкам своим всякой хуеты напела, тип я к ней приставал или что-то из этой серии, представляешь? — и он смеётся, показывая, как всё это иронично и мелочно, но Даня, борющийся с диким желанием цапнуть Серого за ухо, нисколько не веселится. — Вот как, — заключает он, — Выходит, она тебе прям сильно-сильно нравилась, да? В голосе слышится какой-то укор, заставивляюший Серого, наконец-то, напрячься. Он готовится выслушать что-то вроде: "Ну и идиот же ты." Или: "Совсем себя не уважаешь, чтоб за девчонкой бегать?" — Дань, вот к чему это? — Ну ответь. — Даня, блять! — Серый не выдерживает и переворачивается на живот, чтобы быть говорить лицом к лицу, — Ну сильно. И чё ты хочешь? Не реагирующий на чужое раздражение Даня отмечает, что Серый весьма грозно выглядит, когда злится. Может, именно поэтому его не особо хочется выводить на негатив, хотя это, вообще-то, обычная Данина практика в малейших конфликтах. "Да и вообще, улыбка ему идёт гораздо больше, чем хмурые брови," — решает он. — Я хочу знать, — Даня приподнимается и заглядывает Серёже прямо в глаза, наклонив по-птичьи голову, — Ты с ней целовался? И Серёжа не знает, как на это реагировать. Даня кажется серьёзным, но его вопрос ввёл бы в ступор любого. Правда, у Серёжи на сердце легчает, когда он не слышит в свою сторону чего-то по-настоящему обидного. — Тьфу, блин! — он трясёт головой, прогоняя дурные мысли, а потом до него доходит вся комичность вопроса. — Но я правда хочу знать. И хули ты ржёшь?! — Даня пихает заливающегося смехом Серёжу. — Ни... ха!.. ниче... го! — он трёт глаза от выступивших слёз. Даня терпеливо ждет, пока у Серого пройдёт приступ веселья, и всё так же серьёзно буравит его взглядом. Успокоившись, Серёжа, у которого плохое настроение как рукой сняло, задыхаясь, продолжает: — Если тебе от этого легче, то нет, не целовался, — его улыбка будто добавляет: "Ну и? Ты ожидал чего-то другого?" — Ни с ней, ни с кем-либо ещё. Чистый и невинный, хоть сейчас Сатане в жертву отдавай. Довольному Серёже прямо не терпится услышать, что на это скажет явно удивлённый Даня. А тот недоверчиво поглядывает на него. — Правда, что ли? В ответ — "да" одними губами. И, Господи, Серый не настолько глуп, чтобы не понять цель этого вопроса — поэтому, собственно, его и накрыло. Так что он, усмехаясь, наблюдает за мигом ожившим Даней и ждёт ту самую фразу, которая по всей логике обязана прозвучать дальше. — А хочешь попробовать? Бинго. К этому, собственно, всё и шло, так что Серёжа, осклабившись, резво усаживается напротив. — Хочу. И у Дани в уме что-то щёлкает и отключается, когда он, на миг замерев буквально в сантиметре от Серёжи, касается его сухих приоткрытых губ. Касается, а затем прикусывает игриво, заставляет парня охнуть и повиснуть у себя на шее. Серёже всё странно: и клубящийся паром жар внутри, и непонятное желание притиснуться ближе, и вот это ощущение мягкости, а затем и остроты зубов на собственных губах. Это и есть поцелуй? Странная штука — Серёжа не может разобрать, приятна она или нет. Волнительна, необычна — однозначно, но, насмотревшись фильмов, Серый представлял себе немного другие ощущения. А когда он чувствует скользнувший кончик языка и потяжелевшую хватку Дани на плече, от неожиданности отдёргивается назад. — П-подожди, — просит он, тяжело дыша. — Что-то не так? А откуда Серый может знать, что что-то не так, если это самое так у него впервые? "А раз впервые, — думает он, — значит, торопиться не нужно." Заключив, что он успеет ещё напробоваться всякого, просит: — Слушай, давай сейчас просто поцелуемся, без всяких этих твоих извращений... — его перебивают тихим смехом, но от одного взгляда Серого Даня захлопывается, — А то я правда хер знает, как там правильно всё делать. Его прямолинейность подкупает, и Даня, почувствовав себя опытней, а оттого главнее и ответственнее, кивает. — Давай, — он усаживается поудобнее,  — сейчас научу тебя. И между ними нет неловкости, даже наоборот — они действуют по-юношески самоуверенно, а накаченные никотином и алкоголем — ещё и взбудораженно. А в том, что друг о друге они знают только имена и, возможно, примерный возраст, есть даже определённая... романтика? "Интересно, а будь мы знакомы чуть дольше, чем два часа, мне было бы с ним так же легко?" — думает Даня, но тут же забывает о своей мысли, когда приближается к самому лицу Серёжи. Он слегка надавливает на затылок, замирает, прислушиваясь к тихому дыханию, коротко дотрагивается раскрасневшейся щеки и уже тянется к губам, как Серёжа за плечи останавливает его: — А знаешь, Дань, — шепчет он крайне удивлённым тоном, — я ведь до этого думал, что людям носы целоваться мешают... И Даня, не отошедший ещё от этих-его-извращений, давится заливистым смехом, собирается пополам так, что остаются видны только трясущиеся от хохота плечи. Сквозь собственные подвывания он пытается что-то сказать, но Серый  разбирает только чёткое и звонкое "блять!" через каждое слово. — Носы, сука! Носы! — в голос ржёт Даня, уже повалившись на кровать и спрятав взмокшее от смеха лицо в подушки. Он заставляет себя успокоится, понимая, что выглядит сейчас как полуумный истерик, но как только он открывает глаза, тут же видит перед собой Серёжу, и приступ веселья накатывает с новой силой. У наблюдавшего за метаниями Дани по всей кровати Серого руки чешутся от желания чуть-чуть приложить блондинистую голову о чугунную батарею. Наконец, просмеявшись так, что голова начинает кружиться, Даня вытирает выступившие слёзы и прокашливается. — Как с тобой весело, слушай, — сорванный смехом голос слегка хрипит. Серый обиженно складывает руки на груди. — Весело ему... — он супится и одаряет Даню тяжёлым взглядом из-под нахмуренных бровей, — Я тебе что, клоун, раз смешно? На это Даня только с нисходительной улыбкой показательно громко вздыхает — нашёл, из-за чего дуться." Он с силой утаскивает Серёжу обратно на себя так, что они оба неуклюже падают обратно. — Бля-я, — еле слышно выдыхает Даня, когда его чуть ведёт от ощущения тяжести чужого тела на себе. Он не даёт Серёже опереться на руки и подняться, когда проводит ладонями по бокам, а затем оглаживает острые лопатки. И так душно становится просто от человеческого тепла, а если бы ещё эта чёртова кофта не мешала ему коснуться кожи, то Даня точно расплавился бы от прошивающего страшного жара. — Не обижайся, Серёж, — опаляет словами ухо, а после коротко целует в мочку, — Я же не со зла ляпнул. А Серёжа не может обижаться. Он может только обнимать Даню ватными руками и трястись от того, как он жмётся всем телом ближе. Может прятать покрасневшее лицо в изгибе шеи и тихонько постанывать, когда Даня целует его в висок, в скулу, оставляет много-много поцелуев по линии челюсти. И он уж точно не может обижаться, когда Даня шепчет в самые губы: — А ты и вправду котёнок. От миллиона эмоций у Серёжи в голове ураган и настоящий хаос, и поэтому он решительно не соображает, когда подаётся навстречу слишком быстро, из-за чего они оба стукаются зубами. Он сам не сдерживается от смешка, а Даня только просит: "Тише, тише." И Серёжа пытается больше не наглупить. Он повторяет движения Дани; делает это ещё неумело, но настойчиво и с таким энтузиазмом, что Дане приходится осаждать его, не слабо прихватывая за волосы. И стоит только им обоим войти в настоящий кураж, как следует прочувствовать ту тонкую нить настроя и наконец-то влиться в нужный ритм, как за хлипко закрытой дверью слышится топот и пьяное подвывание какой-то из песен. Даня и Серый отлетают друг от друга, как ошпаренные, ровно за мгновение до того, как в комнату вваливается, чуть не убившись об порог, Денис. Он осматривает парней так, будто видит их либо впервые, либо его работающее только на желании не отключиться сознание рисует что-то, что на людей не походит. И он не может слышать, как Даня тихо обругивает его с ног до головы и от прадеда до будущих внуков, спрятав горящее лицо в ладони. Взволнованный Серёжа косится на него, но Даня не делает ставок на способность мозга Дениса проанализировать смятую кровать и растрёпанный вид двух парней, а потому кивает, мол, "Успокойся, всё нормально". — Слышьте, — Денис прерывается, вспоминая, что ему вообще надо, а как вспоминает, икает и продолжает, — У вас сигареты есть? Или порпа... бля... Попарить? Вскипевший Даня воет от того, что эта ебучая прокуренная сука просто взяла и перебила весь момент. — Нет нихуя! — рявкает он так злобно и страшно, что Денис, кажется, даже немного трезвеет, — Всё? Тогда... — Даня уже хочет встать и просто вытолкать Дена, но тормозит, понимая, что пройтись от кровати до двери ему будет весьма проблематично. Даже не растерявшись, он лишь выпаляет, психанув: — Тогда иди нахер! Денис качает головой, чуть не разбивает её о косяк, пятится назад и, судя по звукам, таки сваливается тяжёлой тушкой на пол. Всё ещё злющий, как чёрт, Даня уже без проблем встаёт и с размаху шарахает за ним дверью. От хлопка качается, позвякивая стеклянными подвесками, пыльная люстра. — Не ломай мне квартиру! — звонко перекрикивает колонку Вероника. Даня что-то шипит на неё. Дважды прокручивает защёлку на двери, чтобы хоть сейчас ни одна падла не подвернулась под горячую руку. Массируя себе виски, топает обратно к кровати, но садиться не спешит и топчется на месте. — Нормально тебя так понесло, — замечает Серёжа, каким-то шестым чувством понимая, что вот как раз ему от Дани и не прилетит. — Ну а хули он тут ходит? — Данил обиженно пинает ножку кровати. — Ага, не даёт двум долбоёбам пососаться, — улыбается в потолок Серый, а когда ловит на себе хитрый Данин прищур, неосознанно закусывает губу и протягивает к нему руки, — Иди сюда. Дане дважды повторять не надо, чтобы он улёгся Серёже на грудь, запустив под спину руки. И, блять, как же с ним — таким тёплым и пахнущим табаком, — хорошо.  Хорошо пристраивать голову на широкие плечи, слушать неровное сопение и сладко закатывать глаза от чужих рук на собственной пояснице. Да и вообще, Серёжа — он же как подушка. Удобный, свой, по-странному уютный. Сам Даня усмехается тому, как оклеймил почти незнакомого парня своим, но вот что-то ему подсказывает — правильно сделал. — Серёжа, — зовёт он игриво. — М? — Теперь-то двум долбоёбам никто не мешает, — его голос звучит ниже, чем обычно, так тягуче и будто вызывающе. Серый гладит Даню за ушами, смахивает с лица волосы и всё жалеет, что в комнате темно — он не может рассмотреть этой его похабной полуусмешки и вздёрнутого лисьего носа. Зато вмиг ставшее чувствительным к любому контакту тело почти физически ощущает каждый такой взгляд. Тяжёлыми импульсами, что прокатывались по нему волнами, реагирует на любую еле слышную усмешку, распадается на атомы от жаркого шёпота в уши и собирается обратно от прихватывающих мочку губ. — Дань? Даня не отвечает, только заглядывает в поведённые глаза так, что у Серого во рту пересыхает. Молча обнимает его, слишком сильно сдавливая грудную клетку. Хочется сделать побольнее — снова тупое желание без цели и смысла, вызывающее лишь садистское наслаждение от трудного тяжёлого дыхания Серёжи. — Что? — гудит совсем низко, не давая возможности ответить. Без воздуха сердце Серёжи заходится в быстром неровном темпе — Даня слушает его биение, ощущает его под рёбрами. Всё сильнее вжимает парня в матрац и гадает, когда же Серый его остановит и сколько ещё болезненных выходок Дани, от которых у него самого всё внутри огнём горит, вытерпит. Вот бы передавить его ещё сильнее, или процарапать ему до крови спину, или искусать худые бока, или... Но стоит только Серёже онемевшими пальцами похлопать Даню по спине — всё, хватит — как тот мгновенно прекращает. Расцепляет руки и даёт Серому спокойно отдышаться. А тому легко: будто из-под толщи воды вынырнул. Он — довольный, раззадоренный — весь расплывается в прибалделой улыбке, глядя на которую Даня про себя называет его мазохистом. — Ты что-то говорил, — напоминает Даня, повернув к себе Серёжу за подбородок. А тот зевает, выгибается — ну вылитый кот — и со сладкой ленцой в голосе мурчит: — Поцелуй меня так, как хотел до этого. Эти слова Дане, как команда "фас" для разыгравшегося пса. Секунда — и он уже нависает над Серёжей, придерживая его за горло. — Не дёрнись только. И он, жадный до чужого нового тела, наконец-то целует. Делает это так, как действительно хотел: особо не церемонясь, но и слишком уж не наглея. Скалится в поцелуй, когда Серый ему поддаётся, послушно размыкая губы — я хочу, давай, давай!. Проводит языком по его зубам — так, на пробу, — и резко углубляет. Для него в мире больше не остаётся звуков, кроме оглушительного пульса в висках; не остаётся слов — только собственное рычание и протяжные стоны. И ничего вокруг не остаётся — здесь и сейчас есть лишь Серёжа, который сам не хочет отрываться от него. Притискивается всё ближе, всё чаще ругается о том, как же ему, сука, хорошо. Невыносимо жарко, мокро, но хорошо. Серёжу натурально кроет. Хочется узнать, что сделает с ним Даня дальше — и позволить ему это сделать. Он без стеснения забирается руками ему под кофту, пересчитывает позвонки и впивается ногтями под лопатками, чтобы подбить Даню ещё чуть-чуть сильнее сжать пальцы на бедре — именно так, да! Он дразнится, когда делает вид, что хочет перехватить инициативу, но в итоге получает свежий укус и тянущую боль на затылке. По собственной неопытности он ещё не может понять, как правильно дышать, когда твой рот нахально вылизывают, и поэтому с большой неохотой отворачивется, пряча опухшие губы: — Дай от... отдышусь, — просит севшим голосом. Мычит на вопрос "всё ли хорошо?" и уже тянется обратно к Дане, как его судорогой пробивает. — Твою мать! — вырывается раньше, чем Серёжа успевает вообще сообразить, что происходит. А Даня выцеловывает слишком чувствительную для того, чтобы этим не воспользоваться, шею и делает это непривычно нежно. Прячет зубы, хотя мысль выгрызть лакомый кусочек мышцы всё же мелькает. Не спрашивая разрешения, оставляет засос, ещё и, сука, на видном месте. Да и похуй. Серёжу будет волновать это потом. Сейчас же он тихо, кусая пальцы — просто чтобы не сорваться на полный голос — умоляет Даню не прекращать. Подставляется, чтобы ни один участок кожи не остался без внимания, и всё скулит: — Да, да, вот так, да! Но Дане мало, катастрофически мало. Он ведь знает, какие у его Серёжи точёные ключицы, и как ему понравится всё, что ниже их. А ещё он знает, что такими темпами они зайдут дальше, чем оба изначально думали. И Дане это ох как нравится. — Се... Серёж, — он запинается, когда видит, во что превратил бледную шею, — Мы можем зайти дальше, если ты хочешь. "А ты явно хочешь," — решает за него Даня, но всё равно ждёт ответа. — Хочу! — Серый отвечает быстро, и Даня сомневается, что до него верно дошёл смысл слова "дальше". Он уточняет: — Ты же правильно понял, что я предл.. Но Серёжа трясёт его за плечи, заставляя заткнуться. — Да, блять, трахни ты меня уже! И Даня выпадает, во-первых, от такой прямолинейности, а во-вторых, от того, как громко он это говорит. Но возразить хоть что-то поперёк ему не даёт Серёжа, который упрямо старается стянуть с Дани кофту. Неловкая заминка пропадает сразу же, когда они оба раздеваются спешно, скидывая друг с друга одежду между совсем уж безумно-пошлятскими поцелуями — отрывистыми и глубокими. Серёжа сам тянет Даню к себе — ты же так хотел раздеть меня, так вперёд, делай то, что делал. И Даня шалеет от его угловатых, совсем белых плеч; от ключиц, что так идеально можно покрыть укусами — он занимается этим под Серёжины всхлипы, честно старается не переборщить и не прокусить тонкую кожу до крови; от его поцелуя, когда Серый, совершенно случайно додумавшись до этого, обхватывает Данин язык губами и втягивает в себя, заставляя парня закипать. Ему нужно всё и сразу: подёрнутый взгляд Серёжи, его закинутые на спину ноги, его стоны — ещё, ещё, ещё. А Серёжу выкручивает: мышцы то немеют, то наливаются томительной тяжестью. Он что-то делает — тело словно по инерции движется само. Что-то выстанывает — сам без понятия, что именно, потому что его сознание уже в полуотключке, подкидывает Серёже неоновые глюки и диодные вспышки. Пробует прижаться там, внизу, и Даня принимает его немую просьбу, потому что уже сам с ума сходит без разрядки. А когда напряжение, от которого спичка может вспыхнуть — только поднеси, — переполняет до того сильно, что Серёжу прошибает на слёзы, а Даню ломает фантомной ноющей болью, несколько точных движений их в конец добивают. Приятное опустошение забирает остатки сил, оставляя лежать на перемятой кровати и дышать через раз. Реальность вокруг собирается тёмными пазлами, когда они оба постепенно приходят в себя. Через "не хочу" одеваются, чуть не перепутав вещи, но отрываться друг от друга не спешат. Молча остывают несколько минут, пока Серый не нарушает тишину негромким: — Пиздец. Даня обращает внимание на пустые глаза, будто бы он смотрит сквозь стену, но не находит сказать ничего лучше, чем: — Серёж, — поворачивает его к себе, — не загоняйся. — А? Но я и не загоняюсь, — вид у Серёжи, как после дневного крепкого сна. — А что с тобой тогда? — Да просто курить хочу, сил нет, — откидывается назад, — А у меня Никита пачку забрал, от неё уже по-любому ничего не осталось. Дане становится легче от того, что Серый всё это время жалел о сигаретах — всего-то о сигаретах, — потому что после своего вопроса он уже успел надумать всякого. — Вот, держи, — протягивает ашку, совершенно случайно нащупанную в кармане. — О, не, не, не. Убери от меня эту пидорскую хуйню. — Пидорскую хуйню?.. Ты серьёзно? Серёжа не видит парадокса своих слов, и отвечает с великой уверенностью: — Ну да. Даня пытается понять, он шутит или всё-таки нет. — Серый, мы трахнулись только что. — Ну пидорами нас же это не делает. А вот эта хрень, — Серёжа указывает на ашку, — очень даже. — Интересно получается... — сделав затяжку, убеждается в том, что это не шутка, Даня. — Ага. А погнали в магаз? Мне тут недалеко сигареты без паспорта продают. — А погнали. Они лениво поднимаются с кровати, поправив раскиданные плед и подушки. Даню на улицу не тянет вообще, тянет прилечь обратно и проваляться весь остаток ночи, но он всё равно сейчас стоит перед зеркалом, приводя себя в более-менее нормальный вид. Заодно пытается привести в порядок растрёпанную голову Серёжи, но после тщетных нескольких минут попыток забивает на это дело, объяснив, что в темноте всё равно не видно будет. Когда они уже обуваются в коридоре, к ним выходит полусонная Вероника. — Ну что, удобная у меня кровать? — спрашивает она, и, не дожидаясь ответа, смеётся с их смущённых лиц. — Удобная, удобная, — ворчит Серый, набрасывает куртку и почти выбегает за дверь, чуть не напоровшись глазом на поникшего Олега. Даня подходит к Нике вплотную, берёт её лицо в ладони и чуть-чуть встряхивает, застаив её успокоиться и посмотреть ему в глаза. — Я надеюсь, ты никому и ничего не распиздишь, — с расстановкой говорит он так, чтобы до пропитых мозгов Ники дошёл хотя бы общий посыл. Всё такая же весёлая Вероника качает головой и хочет отдалиться от Дани, но он повторяет на всякий случай: — Ника, блять, никому, поняла? — Да поняла, Блонди, поняла, — она вырывается и хлопает его по плечу, — Иди уже, догоняй там своего, — и она толкает его за порог под возмущённую Данину ругань. За спиной у неё появляется Никита, обнимает Нику за шею, навалившись почти всем весом. — Ну что, они там реально потрахались? — заговорщески спрашивает он. Девушка ведёт плечами, чтобы Никита не так сильно давил на неё, и отвечает. — Ага-а. Видишь, побежали проветриться, — они оба прыскают, — А Даня ещё чёт выёбывался, — Ника тыкает Никиту в бок, припоминая его слова. — Не говори, — поддерживает он, целуя девушку в щёку,  — Пошли теперь с Мирона сотку трясти, он же, получается, проспорил. *** Ледяной воздух действительно отлично помогает проветрить мозги, и, выйдя на улицу, Даня и Серёжа ещё пару минут стоят возле обшарпанной двери, ведущей в подъезд, просто чтобы надышаться свежестью. Во дворе тихо, только под ногами красиво скрипит свежий снег, да Серый шуршит курткой, пока ищет телефон. От кислорода и алкогольного отходняка у Дани под ногами земля плывёт, и поэтому, когда Серёжа говорит: "Ну что, пошли?", он крепко берёт его под руку. — Это чтоб на льду не грохнуться, — отвечает он на вопросительный взгляд. Серёжа только угукает и ведёт Даню к дороге, подстраиваясь под его шаг. Идут не быстро, засматриваются на чёрное-чёрное небо и пускают в него густой пар, что красиво вихрится на морозе. А когда уже на обратном пути проходят под Вероникиным балконом — открытым, чтобы курево из квартиры выветрилось хоть чуть-чуть — Серёжа останавливается. — Земфира играет? — спрашивает он, прислушиваясь, — Ну да, точно она. И прежде, чем Даня сам разбирает орущий на всю мощность проигрыш песни, Серый напевает: — Я искала тебя... Он разводит руками — это же Земфира, я не могу удержаться! — ... годами долгими. Искала тебя... Он берёт Даню за плечи, будто хочет утянуть в танец. Наклоняется к освещённому ярким фонарём лицу, и улыбается ярко так, почти по-детски, что Даня против воли улыбается в ответ. — Дворами тёмыми, в журналах, в кино... Это же Земфира, все знают слова её песни! — ... среди друзей. В день, когда нашла... Это же Земфира, так подпевай, Дань, ну! И Даня действительно начинает, сливаясь с голосом радостного Серёжи. — С ума сошла! И уже вместе они продолжают орать строчки на всю улицу.

Ты совсем как во сне Совсем как в альбомах Где я рисовала тебя гуашью