Веер

На людях Не Минцзюэ был строгим, даже жестоким братом, и Не Хуайсан вжимал голову в плечи, вздрагивал, слыша его голос, и прятал улыбку в глубине глаз. Ругая за женоподобность, за слабость и недостойные мужчины увлечения, Не Минцзюэ лишь обнажал перед ним собственную ревность: душа его упивалась уксусом, когда Не Хуайсан уделял внимание чему-то другому. Будь то человек, вещь или занятие вроде живописи тушью или каллиграфии. …Днём Не Минцзюэ собрал драгоценные веера — лучший шёлк, дорогое дерево, инкрустированное разноцветными камнями, украшенное причудливой резьбой, роспись и каллиграфия, удивительные картины и глубокомысленные строчки — и сжёг их все. Не Хуайсан смотрел на полыхание костра, и лицо его в отблесках пламени наверняка казалось несчастным. Блики огня скрывали тлеющее в глубине зрачков торжество. Каменная клетка крепости Цинхэ была испещрена потайными ходами. И когда ночь укрыла изогнутые крыши, часть стены без единого шороха отошла в сторону, чтобы пропустить Не Минцзюэ к брату. Хуайсан ждал — и предвкушал — этот момент. Его тело кутал прозрачный шёлк, один-единственный слой драгоценной ткани, слишком широкая и длинная рубашка глубокого изумрудно-сияющего оттенка, который превращал его собственную кожу в драгоценный нефрит. Шёлк скрывал ровно столько, сколько нужно было, чтобы пробудить воображение. Волосы были распущены, мерцали живым и естественным блеском, струились по спине, смешиваясь с ночными тенями. Приблизившись, Не Минцзюэ коснулся большим пальцем приоткрытых губ. Они смотрели друг на друга, и Не Хуайсан не отводил взгляда, как днём, когда их могли видеть другие. И он первым улыбнулся, словно приветствуя, потянулся к поясу брата, ослабляя его дразняще медленно. — Мне нравился тот веер, — сказал он, распахивая полы нижнего ханьфу — тяжёлое верхнее Не Минцзюэ не надел, как не набросил нательной рубашки. — Очень нравился, — добавил Не Хуайсан, стягивая с него штаны. В груди Не Минцзюэ зародился животный рык. Но он не смял хрупкую фигуру Не Хуайсана, не вжал его в постель, хотя это будто бы напрашивалось. Лишь склонился к нему, опустился на постель и поймал кажущуюся слишком тонкой для мужчины лодыжку, чтобы запечатлеть первый поцелуй на выступающей косточке стопы. Не Хуайсан прикрыл глаза, длинные ресницы уловили отблеск единственной оставшейся не погашенной свечи. Извернувшись, он опустился на колени на постели, опираясь на локти и выгибаясь по-кошачьи. Шёлк с шелестом скользнул по спине, и следом за ним Не Минцзюэ каждый открывшийся позвонок выделил поцелуем, отчего под кожей пробудился жар. Хуайсан прикрыл глаза, не позволяя себе застонать раньше времени. Наслаждаясь мгновением и сохраняя его в глубине души, как много мгновений до. Каждый этот миг был драгоценен и принадлежал лишь им двоим. Не Минцзюэ двигался к пояснице, не пропуская ни единого места, его ладони проскользили по бёдрам, сжали ягодицы и остановились ровно в тот момент, когда губы коснулись копчика. Предвкушая, Не Хуайсан коротко выдохнул и почувствовал, как влажный и горячий язык проникает между ягодиц, толкается в него, то ли обещая что-то, то ли причудливо вымаливая прощения. Ладони, согревающие ягодицы, исчезли — поймали бутылочку с маслом, будто случайно забытую среди простыней. Тягучий аромат наполнил комнату, а вместе с ним и время будто бы растянулось чудовищно: медленные движения языка пронизывали удовольствием, густой запах кружил голову, и в какой-то момент — Не Хуайсан никогда не мог поймать его с точностью — язык исчез, а между ягодиц полилось масло, оставляя тяжёлые золотистые пятна на простынях. А уже вслед за этим Не Хуайсан ощутил первое проникновение — вопреки всему, чем был для других Не Минцзюэ, бережное. Вторжение без излишнего нажима, мягкое, но давящее, от которого внезапно кончался воздух в лёгких, а звук стона истончался, превращаясь едва ли не в хныканье. — Быстрее, — хрипло приказал Не Хуайсан. И брат откликнулся ему, в нём было так много яростной животной силы, что он мог дать ровно столько, сколько Не Хуайсану было нужно, чтобы забыться до поджимающихся пальцев ног, до срывающихся стонов, до коротких вскриков, которые всё равно никто не мог бы услышать из-за толстых каменных стен. Но это было только началом, прелюдией, тем, что согревало изнутри, плавило до самых костей. Не Минцзюэ навалился на него, ухватил волосы у самых корней, потянул, чтобы добраться до губ и поймать поцелуй. И прямо ему в губы Не Хуайсан выдохнул: — На весу, у стены… Краткий миг разъединения, когда тело, уже осознавшее и возжелавшее большего, осталось опустошённым и протестующим, Не Хуайсан ценил не меньше других, когда брат подхватывал его с постели, вжимал в стену, не давая достать холодного пола босыми ступнями. Он вошёл резко, до самого конца, выбивая короткий вскрик, снова оттягивая волосы, чтобы куснуть кадык, а Не Хуайсан вытащил шпильку из его волос, роняя её в темноту, чтобы тонкие косы сложной причёски рассыпались змеями, чтобы скользили по его груди и рукам, всякий раз, когда брат вбивался в него ещё и ещё, будто ожили и тоже жаждут присоединиться к ним. Минцзюэ удерживал его под спину одной рукой, вжимая лопатками в стену, не переставая целовать ключицы и оставляя там ревнивые метки, алые следы, которые на тонкой коже задерживались так надолго. В этой силе было так просто раствориться целиком, не беспокоиться о том, что нужно удерживаться от падения, не переживать ни о чём, кроме тяжёлых волн удовольствия. В руках брата он был в безопасности, и это пьянило больше всего. В какой-то момент Не Минцзюэ снова уронил его на постель, одной рукой захватив оба тонких запястья и заводя их над головой Хуайсана, плотно вжав между подушек. Когда он так нависал, Хуайсан не мог взгляда отвести от его лица, от огня, горящего в глазах, от губ, приоткрывавшихся, словно обнажая демонические клыки. Именно в этот самый момент Минцзюэ терял контроль над собой и двигался резко, до боли, жестоко и жёстко, отчего Не Хуайсан вскрикивал почти жалобно. Когда такой полукрик-полустон разбился о стены спальни, Минцзюэ опустился к его лицу, целуя губы и ключицы, свободной рукой обхватил член, лаская его в такт каждому своему сокрушительному толчку. Резкое и острое удовольствие вспороло всё тело Не Хуайсана, он выгнулся, подаваясь и рукам, и горячему члену, отдался целиком, забывая себя, захлёбнувшись дыханием. Он излился первым, и всё его тело стало мягким и податливым, впуская так глубоко и так сильно. Поймав этот миг, Минцзюэ сначала замедлился, почти полностью выходя и вновь погружаясь целиком, а когда Хуайсан простонал долго и протяжно, когда прикусил губы, запрокидывая голову, опять сорвался в резкие и быстрые толчки, которые в семь шагов довели его до вершины. Кончив, он опустился рядом, и Не Хуайсан прижался к нему всем телом, нежась в тепле. Чуть повернувшись, чтобы рассматривать лицо, он усмехнулся и напомнил: — Мне нравился тот веер. Не Минцзюэ поймал его лицо за подбородок. В глазах его всё ещё тлел пожар страсти. — Хочешь такой же? — спросил он хрипло. — Мне нравился веер, но не нравится тот, кто его подарил, — уточнил Не Хуайсан, и тогда удерживающие пальцы превратились в ласкающие, огладили скулы, коснулись, обводя, губ. — Мне не нужен такой же. Но я хочу другие. Не Минцзюэ коротко усмехнулся, обнял его и перекатился так, чтобы Не Хуайсан сидел у него на бёдрах. Свеча наконец погасла.