the spectrum of pain

А значит, что на сиге пара кнопок —

С моим горячим сердцем и твоим холодным опытом.

      Серый дым перекрывает такой же серый город, в котором зажигаются и гаснут огни.       Серый дым поднимается вверх, улетая в тёмное небо.       Серый дым застилает лёгкие, и так под завязку им полные.       Серый дым оставляетсвой едкий запах на пальцах и одежде Ёнджуна, застревает в старом чёрном свитере, испорченных волосах.       Парень стряхивает пепел в стоящую рядом литровую банку, наполненную окурками. Рука заметно дрожит, поэтому часть пепла отлетает куда-то за пределы балкона. Очередная слеза срывается с щеки, разбивается о грязный кафель, и Ёнджун оседает. Садится на корточки, пытаясь завернуться сам в себя, спрятаться от собственной слабости в своём теле и органах.       Из-за приоткрытого балкона слышен хлопок входной двери, так не кстати разбивающей миг плотной боли. — Ёнджун! — шаги к балкону, как звуки рвущихся нитей, которыми сшиты его половина сердца и лёгкие. — Прости… — он содрогается, пряча лицо и слёзы в рукаве, роняя пепел на пол рядом с собой.       Субин аккуратно забирает у него сигарету и, потушив об перила, выбрасывает её в стеклянное кладбище страданий старшего. Он подхватывает его под руку, поднимая, и ведёт в комнату. Они садятся на диван, Бин расправляет плед, молча укутывает Ёнджуна, и обнимает его, прижимая к себе. Он холодный, пропахший улицей и табаком, и его главный смысл уткнулся ему в шею, оплел руками, чувствует его полностью, проваливаясь в тело Ёна, смешиваясь с ним. Ощущение, что они одни на целой планете, что есть лишь одно их сердце на двоих, влага из глаз старшего, нежность младшего.       Они вместе, и это главное.       Они вместе, и так тепло, что плед уже не сильно нужен.       Они одно целое, и это так хорошо, что Ёнджуну становится ещё хуже. Потому что он портит этот симбиоз нежности, разъедая его никотином, заставляя их общий организм шипеть и пениться. — Хён, если… если тебе так трудно бросить, то ты можешь этого не делать, это совсем не значит что я буду меньше тебя лю-… — Нет, Бин-ни, нет, я правда хочу сделать это ради тебя, поверь мне, прошу. — Ты ничего не должен делать ради меня, только ради себя, хён, — гладит по спине — Я считаю, что ты невероятен любой.       Ёнджун зажмуривается, чувствует как внутри него проростает ещё одна колючая ветка, вспарывает желудок, выпуская сок разливаться по его телу.       Он начал курить, когда ему было тринадцать, впервые попробовал в одиннадцать. Он курил разные фирмы, разные вкусы. Он курил десять лет. А потом встретил Субина. Субина, который не переносит запах сигарет, сами сигареты, курение, окурки, пепел.       Целью всей жизни Ёнджуна стало бросить курить.       Оказывается это нелегко. Намного сложнее чем начать.       Он специально не брал деньги, чтобы не на что было их покупать. Он лежал на полу, его выворачивало наизнанку от ломки. Он курил и тушил о себя же, чтобы наказать за слабость. Он прятал сигареты под ванной, а потом боялся даже заходить туда. Он чувствовал запах, который от него исходил, с которым ничего нельзя было сделать, потому что он уже начинал придумывать его.       Когда Субин узнал об этом — он пришёл в ужас. Ему правда было страшно за жизнь Ёнджуна, что так отчаянно бросался в поток самоуничтожения.       Субин так хотел помочь ему, но даже не знал чем, ведь прекрасно понимал, что он ни на грамм не может понять состояния хёна.       Когда старший понял, что Бин обо всём знает, ему стало хуже в разы, ведь самое хрупкое и нежное в его жизни узнало о самом грязном и отвратительном.       Потом Ёнджун начал думать что он ничтожен. Что ради всего цветного и сладкого, испытваемого к Субину, он не в состоянии бороться с собой. Калейдоскоп чувств застилал сигаретный дым.Каждый день органы завязывались бичевкой, стягивались и кровоточили, а эта кровь поливали растущие внутри сорняки, оплетающие кишечник, почки, пищевод, разросшиеся по лёгкими, сдавившие их.       Каждый день повторялся круг ужаса и ненависти к себе.       Каждый день.       Это его спектр боли       Но Субин так старался окружить его теплом и любовью, что временами внутри распускались большие белые пионы, впитывающие в себя кровь, становящиеся розовыми. Они служили пластырями, залечивали.       И ведь это помогало — в последнее время Ёнджуну стало лучше. Он курил всё меньше. Но теперь каждый срыв приносил больше боли. Сегодня был новый, неожиданный. И теперь Субин хотя бы примерно представлял, что делать:       Во-первых, ни в коем случае нельзя бросать его одного. В одной из статей говорилось, что наоборот надо оставить человека, но опытным путём стало ясно, что это индивидуально, и, конкретно Ёнджуну, не подходит. Так, он начинает считать, что точно виноват, поэтому пустое пространство рядом с ним лучше сразу заполнить Субином.       Во-вторых, как только он немного успокоится надо сделать ему чай с сахаром, чтобы хоть чем-то восполнить энергию, потому что есть в этот день он точно больше не будет.       И однажды Ёнджун обязательно успешно бросит курить.       Однажды он сможет справиться со всем, что грузом давит ему на плечи, заставляя сгибаться, из-за чего шипы и колючки впиваются в него сильнее, разрывают.       Однажды он проснётся и поймёт, что курить больше не хочется. Но для этого придётся проделать много работы, связаться со специалистами.       Однажды ему станет намного лучше.       Но не сегодня.       Сегодня продолжается круг страданий, спектр боли, адские круги. Хорошо хоть, что ему уже становится легче.       Но жизнь ведь нестабильна. Всегда что-то идёт не так. Иногда в худшую сторону. — Субин… Приготовишь что-нибудь сегодня?       Он немного отстранился, и удивлённо заглянул в глаза Ёнджуна, полные искренности. — Да, конечно, — улыбнулся, вкладывая в это то, что лишь они вдвоём могли понять, — Чего бы тебе хотелось?       А иногда в лучшую.