Что ты наделал, Хёнджин…

Любовь моя, если ты это читаешь, значит я уже мёртв.

***

      В просторной комнате, пол которой устлан скрипящими обшарпанными досками, пахнет сыростью и влажным деревом. Пожелтевшие от времени обои, на которых темными полосами виднеются следы от дождевой воды, что стекала по ним сквозь дырявую крышу много лет, в некоторых местах отклеились и теперь свисают, оголяя некрасивые бетонные стены. Между двух огромных старых окон с грязными стёклами стоит фортепиано, и по сравнению со всем окружением, выглядит оно совершенно новым, покрытое лишь тоненьким слоем серой пыли, даже не сразу заметным. Чистое и блестящее, словно с фотографии какого-то глянцевого журнала. Рядом с ним пристроился такой же обшарпанный, как и вешалка, так удобно расположившаяся в углу возле двери, маленький круглый столик, со стоящей на нем странной голубо-белой фарфоровой вазой, усыпанной рельефными посеребрёнными цветочками, которой по виду лет двести, не меньше.       По помещению эхом проносится скрип половиц, и птицы, сидящие под самым потолком на деревянных балках, взметаются в воздух, громко хлопая крыльями и характерно урча. Они находятся слишком высоко и вообще не понятно, чего боятся, но, не желая их тревожить и поднимать в воздух опавшие перья, парень начинает идти осторожнее. Он ступает медленно, выверяя каждый шаг, словно не были выучены все эти доски давно наизусть. Подходит к инструменту и, встряхивая, расправляет маленькую голубую тряпочку, сжатую до этого в кулаке, разбрызгивая капельки воды. Проводит ею по глянцевой чёрной крышке так бережно, словно боится ненароком сломать ее или испортить, приложив хоть немного больше усилий. Он тепло улыбается, глядя на позолоченную надпись над ней курсивным буквами.       becker       — Ну здравствуй… — Произносит практически шёпотом, и взгляд с каждой секундой грустнеет все больше, но улыбка с лица никуда не девается. Прошло не так много времени с тех пор, как он был здесь, но каждый новый день тянулся все дольше, а от того создавалось неприятное ощущение, что минуло как минимум месяца два.       Парень выдыхает и потирает ладони, прежде чем выдвинуть банкетку и смахнуть с неё пыль все той же влажной тряпкой, отброшенной парой мгновений позже на грязный пол. Он обходит ее, присаживается, выпрямляя спину, как учили, и дрожащими руками приподнимает крышку, оголяя черно-белое полотно клавиш. Не забыл ли он, как играть?       На подставку становится тонкая книжечка с нотами. Края ее немного потрепаны, но в целом выглядит почти как новая, обращались ведь с неимоверным трепетом. Даже и не скажешь, что ей уже больше трёх лет. На обложке, в верхней ее части, красуется аккуратная надпись, выведенная чёрной гелиевой ручкой: «Единственному лучику света, что освещает мою темную, словно беззвёздная ночь, жизнь», и без слез глядеть на нее невыносимо.       В груди что-то щимит. Тянет так неприятно, и все сильнее сжимается.       Пальцы, сделав небольшую разминку, занимают нужные позиции, и юноша кивает самому себе, облизывая чуть засохшие потрескавшиеся губы. Это ведь так просто, думает он, просто нажми, да только вот руки не слушаются. Замерли на одном месте, словно хозяин их статуя или какой-нибудь памятник. А он все смотрит и смотрит на них, не в состоянии найти силы сдвинуться с мертвой точки.       Глубокий вдох через нос. Закрытые веки. Напряжённые плечи и ноги, сведённых вместе в коленях. И выдох, бесшумно слетающий с губ, которые начинают мелко подрагивать, искажая улыбку.       Глаза слишком быстро становятся мокрыми от наступающих слез, которые сдержать в этот раз не выходит, точно как и не слишком приятную дрожь во всем теле. Он и так держался слишком уж долго, каждый раз строя из себя не бог весть кого. Кого-то бесчувственного, хладнокровного и серьёзного. Кого-то, кем никогда не являлся.       Но сейчас сидит и прерывисто дышит, чувствуя, как сердце внутри разрывается. Он должен сделать хоть что-то, раз уж уселся. Он должен…       И вот по комнате, таким же эхом, как и скрип полупрогнивших досок, разливается звонкий звук клавиши, зажатой мизинцем.       — До… — Шепчет и жмёт ногой на педаль, продлевая звучание, а затем безымянным надавливает на следующую белую полосочку, стараясь унять дрожь в голосе. — Ре….       Брюнет закусывает губу, чувствуя как по щеке неторопливо течёт слеза, немного щекоча кожу. Картинка перед глазами начинает медленно расплываться, растягивая блики на блестящей поверхности фортепиано.       Стены постепенно окрашиваются в золотисто-розовый, и свет, проходящий сквозь окно, находящееся на соседней стене, красиво ложится на нотные листы, подсвечивая пылинки, лениво летающие в воздухе. Ему очень понравилось бы, думает парень, окидывая взглядом комнату. Улыбнулся бы восторженно, и посмотрел бы в глаза своими, наполненными любовью и чувством прекрасного.       Сердце то колотится как бешеное, норовясь вот-вот пробить грудную клетку и выпрыгнуть на пол, то сжимается, переставая биться вовсе. Воспоминания рваными ранами оставляют следы на душе, и от боли этой дышать становится трудно. Еще и воздух какой-то вязкий, нужно бы встать и открыть это чертово окно побыстрее.       Спустя пару минут и нескольких усилий, форточка со скрипом отворяется, осыпав с себя остатки с годами облупившейся краски, и в легкие наконец-то пробивается свежий вечерний воздух, немного кружа голову. Юноша вдыхает глубоко, аж до режущей боли, и ненадолго задерживает дыхание, пытаясь остановить накатывающую истерику. Где-то вдалеке слышится шум дороги. Час пик, как-никак. Люди спешат с работы домой, желая поскорее увидеться со своими любимыми, вкусно поужинать и лечь вместе спать. Я тоже хотел бы, хочется прошептать, но сказанными эти слова ранят только сильнее. Руки крепко сжимают край подоконника так, что костяшки становятся белыми, а голова словно падает с плеч, опускаясь неестественно низко.       — До… — Проносится в голове самый любимый голос, и парень готов поклясться, что чувствует прикосновение к своей щеке чужих ледяных пальцев, вытирающих солёные слёзы.       — До… — Шепчет он, проводя кончиками пальцев по красивому лицу, соединяя невидимыми линиями родинки, а затем нежно касается губами лба, становясь на носочки.       — Ре… — Шепчут в ответ, невесомо целуя самый уголок его губ. Сильные руки держат за талию, и их холод ощущается даже через свитер и хлопковую футболку, надетую под низ.       Осень в этом году холодная, чересчур серая и дождливая. Феликс никогда не любил осень, но в этот раз, несмотря на постоянную плохую погоду, почему-то не кажется она столь ужасной. Скорее уютной и может быть даже красивой.       Он никогда не понимал что хорошего в опадающих листьях, разбросанных на каждом участке дороги, и бесконечных лужах, после которых ноги мокрые и кроссовки мыть надо. Не понимал, почему всем так нравится это какое-то слегка депрессивное настроение, постоянная сырость и холод, пробирающийся под одежду. Говорил: «Люди такие странные, видят волшебное в том, где его нет». Не понимал, что такого прекрасного в этой «осени», и думал, что никогда не поймёт.       Но Хёнджин показал ему, научил видеть прекрасное. Заставил понять эту невероятную красоту кустов и деревьев, крона которых окрашена во всевозможные оттенки желтого, рыжего, красного; ощутить на себе то самое странное чувство счастья, когда бежишь по ранее ненавистным лужам домой за руку с любимым человеком, желая поскорее закутаться вдвоём в одеяло, выпить по чашке горячего шоколада и посмотреть какой-нибудь фильм; научил наслаждаться пасмурными днями, слушая с ним вместе красивую музыку в наушниках и глядя в окно на деревья, по листьям которых ещё стекают капли дождя, закончившегося всего пару минут назад.       Осень красивая. Романтичная. Невероятная. Напоминающая только о нём — о Хёнджине. И наслаждаться ей без него невозможно.       — Ми… — Целует шею Феликс, прямо под линией подбородка, и чувствует как Хёнджин рвано дышит, опаляя своим дыханием его нежную кожу, и все крепче сжимает пальцы на его теле.       — Фа… — Он залазит ими под одежду, заставляя мальчика в его руках немного поёжиться от мурашек, и едва касается мягкими губами ключицы, слыша над ухом тихий сдавленный стон. Такой красивый и нежный, что в нем хочется утонуть. Отстраняется немного, но почти сразу же оказывается притянутым за шею обратно. Он чувствует как юное тело дрожит , а хозяин его пылает желанием.       — Не… Не останавливайся, прошу… — И остановиться действительно тяжело, когда просят вот так. Почти умоляюще, цепляясь руками за руки, и быстро дыша прямо на ухо.       Хван не может сопротивляться и снова целует, проведя перед этим по выпирающей кости языком, оставляя на ней влажный след, а у парня ноги подкашиваются. Кажется, еще бы секунда, и рухнул бы на пол, ненароком перебудив всех соседей. Но Хенджин держит Феликса крепко: одной рукой за затылок, второй где-то в районе лопаток, нежно перебирая пальцами. Тот аккуратно просовывает свои маленькие милые ручки под его и хватается ими за плечи, впиваясь в кожу короткими ноготками через тонкую ткань футболки. И как ему, черт побери, не холодно, думает он, но мысли эти через секунду куда-то деваются, потому что ощущать Хвановы губы на своей шее просто невыносимо приятно. Тело горит, его температура под сорок, наверное, если не больше. Ли откидывает голову назад, медленно вдыхая через нос, и прикрывает глаза. Органы скручиваются и проваливаются куда-то в пятки, а сердце заходится в бешеном ритме, стуча где-то в висках. Если все так и продолжится, оно непременно остановится, не выдержав напряжения.       Хван начинает медленно приподнимать подол свитера, желая поскорее избавиться от него наконец, влюблённо окидывая парня взглядом. Губы, искусанные им же самим, немного опухшие, алого цвета. Такие красивые, на вид слаще сахара, а на вкус ещё лучше. Хенджин так давно хотел их попробовать, что теперь оторваться не может, все целуя их до потери сознания от нехватки воздуха в лёгких.       Ликс поднимает руки в воздух, помогая снять мешающий элемент одежды, и через мгновение оказывается лишь в белой футболке, которая тоже раздражает обоих уже не на шутку. Он отстраняется и снимает ее с себя самостоятельно, в то время как Хенджин, не разрывая зрительного контакта, делает то же самое. У него такое красивое тело, сразу же про себя ахает Феликс. Подкачанное, но слегка худощавое, с немного выпирающими рёбрами и тонкой талией. Смотреть на него сейчас кажется чем-то нереальным, может быть даже запретным, и мальчик медленно моргает, словно пребывая в каком-то трансе. Партнёр же его не может вот так стоять в стороне, лишь разглядывая, поэтому подходит, хватает за талию, вынуждая немного подпрыгнуть, и поднимает в воздух, подхватывая под бёдра, которые так правильно ощущаются в горячих ладонях. Феликс цепляется руками за его плечи, мило хихикает, целуя в макушку, и сам не замечает, как оказывается лежащим под ним на кровати. Хван нависает сверху, недолго любуясь, и начинает выцеловывать плечи, усыпанные рыжеватыми веснушками. Он постепенно спускается все ниже, оставляя на разгоряченной коже дорожку влажных следов.       — Джинни…       — Да, солнышко? — Он отвлекается от своего занятия и заглядывает парню в бездонные карие глаза, проводя ладонью по его лицу и убирая мешающие пряди волос. Такой красивый и до безумия милый, что умереть хочется.       Таких, как Феликс, Хенджин не встречал никогда. Он — воплощение счастья в чистом виде. Скопление вечной энергии и позитива. Такой заботливый и комфортный, что рядом с ним жизнь обретает краски. И почему они не встретились раньше? Может, сложилось бы тогда все по-другому.       — Я… —  Феликс смотрит томным затуманенным взглядом на блондина, находящегося так близко, что можно разглядеть каждую изюминку его красивой бархатной кожи. Он так часто об этом мечтал. Мечтал, чтобы Хван смотрел на него именно так — как на любовь всей своей жизни, а не просто какого-то друга. Мечтал, чтобы он его целовал, а не просто касался и брал за руку чисто по-дружески. Чтобы наконец ответил на те тёплые чувства, которые поселились в его груди, кажется, с самой первой их встречи. Чтобы понял, как сильно желает он перестать быть с ним просто друзьями.— Я люблю тебя, знаешь?       Он мечтал сказать эти слова слишком уж долго.       — Я тоже тебя люблю, Феликс Ли. — На выдохе. Он целует в губы так нежно, что тот буквально растекается по все еще прохладной кровати. — Ужасно сильно люблю. Я почти ослеп, солнышко. Ты — единственный, кого я вижу. Прости, что заставил ждать.       Форточка бьется о стену, задетая слишком сильным порывом ветра, и Феликс возвращается из своих мыслей в давно омерзевшую ему реальность. Солнце постепенно опускается все ниже, погружая практически пустую комнату во тьму. Он оборачивается на инструмент, ещё ожидающий, и направляется в его сторону еле поднимая ноги, шаркая подошвой ботинок об пол.       Он бы ждал Хенджинa ещё хоть целую вечность, если бы от этого все сложилось иначе.       — Я не могу… — Дрожащим голосом поясняет непонятно кому, медленно опуская крышку. — Не могу. Не могу, прости, не могу… Я не могу! — Он внезапно срывается на крик, отражающийся от стен и заполняющий собой все помещение. Ваза, задетая рукой, с дикой силой летит на другой конец комнаты и ударяется об пол, разбиваясь с оглушающим звоном. Осколки разлетаются во все стороны, снова пугая успевших уже успокоиться птиц.       Парень глубоко дышит ртом, в ужасе смотря куда-то перед собой. Пятится к стене и, облокотившись на неё спиной, съезжает вниз, садясь новыми чёрными брюками на пыльный пол. Он накрывает лицо ладонями, упираясь локтями в колени, а потом зарывается пальцами в волосы, сжимая их у самых корней и оттягивая.       — Что ты наделал, Хёнджин…       — Хочешь, научу тебя? — Весело спрашивает блондин, через плечо оборачиваясь на парня, что лежит на кровати неподалёку и наблюдает за его игрой вот уже минут сорок, комментируя почти каждое действие восхищенными вздохами или «ого, очень красиво».       — Что?       — Ну, играть. Хочешь? — В ответ удивлённо распахивают глаза и пару раз быстро кивают, поэтому он стучит по банкетке рядом с собой, немного сдвинувшись в сторону. — Иди сюда.       Мальчик плюхается подле и трёт ладони о свои рваные джинсы, сам не зная от чего так сильно волнуясь. Просто это чересчур для него здорово, даже сидеть вот так. Он никогда раньше не прикасался к фортепиано, не то что пытался на нем играть.       — Для начала небольшая теория: существует такое понятие, как аппликатура. Это то, какими пальцами мы жмём на определённые клавиши. — Феликс кивает, чувствуя как Хван касается его плеча своим, подвинувшись чуть ближе и расположив руки над инструментом. — Видишь, они через какие-то промежутки повторяются? Эти промежутки называются «октавами», и в каждой такой октаве по семь белых и пять чёрных клавиш. Белые — это основные ноты, а чёрные — производные.       — И что это значит?       — Ну смотри, каждая из них находится между двух белых, видишь? Значит, она либо на полутон выше, если играть ее следующей, после белой, слева направо, либо на полутон ниже, если играть ту, которая находится перед белой. Понял?       — Понял. Вроде… — Он трёт затылок, зачесав волосы назад, и смотрит на черно-белые полосочки, нахмурив брови. И как это можно запомнить? Хёнджин смеётся, вставая с сидения, и подходит к нему со спины.       — Можно? — Он наклоняется, шевеля темные пряди волос дыханием, касается своими руками Феликсовых и кладёт их в нужные позиции, накрывая затем еле тёплыми ладонями. Руки у Хвана всегда почти были довольно холодные, и от этого их хотелось трогать лишь чаще, стараясь согреть. — Это — нота «До». — Жмёт на клавишу, чувствуя как Ликс немного напрягается, то ли от волнения, то ли от его мягких прикосновений. — Это — «Ре». Услышал разницу?       — Я бы все отдал, чтобы ещё раз услышать твой голос… — Куда-то в ладони произносит парень, все так же сидящий на полу, вообще не заботясь о том, как сильно запачкается или простудится. Руки все так же трясутся, проходясь по бледному лицу сверху вниз, а по ногам тянет неприятный сквозняк, но ему абсолютно плевать. — Мне так тяжело без тебя, знал бы ты… Я… Я задыхаюсь.       Он поднимается, опираясь о стену, неспеша волочит ноги к углу, где разбросаны осколки, и, шумно упав на колени, начинает собирать их в кучку рядом с собой. Сначала берет осторожно, стараясь не касаться острых краев, но потом смелеет и загребает ладонями, придвигая ближе.       — Прости, надеюсь она не была твоей любимой. — Горько усмехается, глядя на остатки вазы и израненные ее осколками руки. — Я никогда ее у тебя не видел, но почти насмерть подрался с той леди, которая вычищала здесь все. Даже выкупил этот этаж и твоё фортепиано, можешь представить? Последние деньги отдал, потому что никак не могу отпустить тебя… И не смогу, думаю, никогда.       — Эй, Ликси! — Хёнджин бежит ему навстречу, радостно размахивая пакетом. Светлые волосы подлетают в воздухе, делая его похожим на одуванчик. — Мне сегодня заплатили за две недели занятий, которые я провёл для Суён. Отметим? — Он раздвигает ручки, позволяя Феликсу оценить содержимое, и тот удивлённо вздыхает.       — Ничего себе, — он растерянно оглядывает содержимое, чувствуя, как в районе желудка начинает давить от непонятной тревоги и лёгкого раздражения, — зачем накупил столько? Да ещё и такое дорогое всё?       Хван никогда не был богат, скорее наоборот, жил все время на грани бедности. Он никогда не баловал себя дорогими продуктами, гаджетами или какой-то крутой одеждой. Всегда откладывал любые свободные деньги в копилку, потому что мечтал купить собственный инструмент, а не брать его в аренду или вообще — как происходит в последнее время — играть только у учеников дома. Хотя там и поиграть-то не особо выходит. Однако с появлением в его жизни Феликса все поменялось, и он начал спускать на него большую часть заработанных денег: покупал каждый раз что-то вкусненькое, дарил милые подарки, водил в кафешки и парки развлечений, даже несмотря на то, что тот всегда отнекивался и всеми силами пытался отказаться. Получалось у него это херово, точнее сказать не получалось вовсе, потому что старший начинал обижаться, а Ликс терпеть этого просто не мог, поэтому каждый раз в конечном итоге сдавался.       — Тебя накормить вкусненьким, радость моя. — Феликс хмурит брови и поджимает слегка обветренные губы. — Да не волнуйся, все в порядке. Мне заплатили больше, чем я ожидал. — Он добродушно улыбается и, взяв пакет в одну руку, протягивает возмущенному Ликсу другую, растопырив пальцы. — Пойдём?       — А у меня есть выбор? — Вздыхает тот. Хенджин всегда так говорит. Постоянно. То заплатили больше, то нашёл по дороге, то еще какая-нибудь нелепость. Это бесило. Очень бесило, и парни даже не так давно поругались слегка. Но Хвана переубедить в чем-то практически невозможно. Упёртый как чертов баран.       — Нет. Выбора у тебя нет. — Снова растягивает губы в улыбке и трясёт пятернёй, чтобы за неё быстрее взялись. — Замёрз?       — Нет, все нормально.       Парни идут по пустынной улице, ведущей к Хванову дому, размахивая в воздухе руками с переплетенными пальцами, и болтают о том, как у обоих прошёл сегодняшний день. На улице уже довольно холодно и ветрено, но они на прошлой неделе обменялись шарфами, не сговариваясь купленными в один день, поэтому прячут сейчас в них свои розовые носы и щёки, начинающие немного покалывать.       — Слушай, давай вернём половину, а? — Не унимается Ли, и все продолжает скулить, как капризный ребёнок. — Ну зачем так мно-оого?       — Не выдумывай, продукты не возвращают. — Серьёзным голосом обрывает его Хёнджин и, останавливаясь, смеряет грозным взглядом. — И тем более, мне для тебя ничего не жалко, так что просто успокойся уже, ладно?       Парень поднимется на ноги и некоторое время просто смотрит на кучку, которая ещё недавно была старой не очень красивой вазой. Хёнджин всегда любил странные вещи, говорил, в них своя, особенная эстетика. А Феликс считал особенным лишь Хёнджина, влюбляясь в него с каждой встречей все сильнее, пока наконец не полюбил больше собственной жизни.       «Обещай мне, что будешь в порядке, солнышко.» — Написанные красивым каллиграфическим почерком строчки сами собой всплывают в памяти, пуская по телу дрожь и волны противных мурашек. Хочется убить этот внутренний голос, или что вообще это такое, чтобы больше не слышать его. Слишком больно.       Феликс весь день проводит как на иголках, ожидая от Хвана сообщения или звонка. Он игнорирует его со вчерашнего вечера, но периодически появляется ненадолго в сети. И чем он там занимается, что даже ответить не может?       Не заболел ли случаем? Ходит вечно по холоду в тонкой одежде, да ещё и без шапки. Надавать бы ему по красивой головушке, но даже это образумить его не сумеет. Ничего не сумеет.       Парень тяжко вздыхает и переводит взгляд на часы. До конца пары осталось всего десять минуточек, и можно будет уже побежать к Хвану домой. Сегодня Ликс наконец сделает то, чего так давно хочет — предложит Хенджину жить вместе с ним. Все равно уже месяц снимает отдельно от родителей квартиру, потому что она рядом с универом, и не приходится тратить по четыре часа на дорогу туда-обратно каждый гребаный день, а у того чердак слишком холодный, и жить там зиму, которая в этом году будет особенно суровая, ни что другое, как издевательство.       Весь этот месяц Ли обустраивал несчастную однушку как мог: купил растения, которые Хван так любит, забрал у родителей пару забавных ковров и накидку на кровать, которая кстати огромная и с невероятно мягким матрасом; выкупил у знакомого старенькую, но рабочую плазму, чтобы смотреть на ней всякие фильмы и глупые шоу перед сном.       Представлял он это столько раз, что аж стыдно считать, но о Хёнджине невозможно не думать. Он такой… необычный? Не клишированный «не_такой_как_все», а действительно необычный. Заставляет возвращаться к мыслям о нем снова и снова, в любое время дня и ночи. Он чересчур добрый, заботливый и невероятно нежный, хотя жизнь его помотала так, что сердце должно было триста раз очерстветь. Он умеет, кажется, все на свете, что ни спроси, но никогда не ставит себя из-за этого выше других. Восхитительно играет на фортепиано, рисует, много читает и даже немного поёт иногда. Феликс с бесконечной теплотой вспоминает тот вечер, когда у него поднялась температура, и Хёнджин провёл всю ночь рядом с ним, напевая красивые колыбельные, обнимая поперёк живота и целуя в висок, словно маленького ребёночка. Улыбался ему и говорил, что все будет хорошо, нужно только поспать.       А улыбается он всегда так тепло, что душа греется, и, что особенно важно, делает это очень искренне. Искренне и только для Феликса. Все убеждает его в исключительности и такой же необычности, что есть, по словам Феликса, в нем самом. И тот верит, правда чувствует себя рядом с ним каким-то особенным, хотя, как считает, в нем и доли нет той самой Хвановой «необычности».       Он бежит по тротуару, радостно подпрыгивая время от времени, предвкушая их будущую совместную жизнь и улыбается как дурачок. Хван непременно согласится съехаться, думает Ликс, потому что любит его так же сильно в ответ, как и он сам. И они будут подобно тем парочкам с фотографий в пинтересте мазаться всякими масочками, много дурачиться, целоваться и приносить друг другу завтрак в постель каждое утро. Будут вместе буквально в любую свободную минуту. Будут счастливы.       Быстрее бы только до него добежать, увязая в мечтах торопится парень, и мечты эти рассыпаются, словно песок сквозь тонкие пальцы, когда он открывает обшарпанную старую дверь. Но осознание этому приходит не сразу. Не тогда, когда видит Хенджина лежащим на заправленной постели в уличной одежде и обуви, не тогда, когда удивляется этому, ведь он так никогда при нем раньше не делал, являясь ужасным чистюлей, и даже не тогда, когда оказывается прям с ним рядом; а парой мгновений позднее.       — Эй, Джинни? — Шепчет, мягко улыбаясь, и аккуратно садится на покрывало. — Все хорошо? — Проводит рукой по шёлковым, окрашенным в блонд волосам и наклоняется, касаясь губами лба.       Ни черта, блять, не хорошо.       Хёнджин оказывается холодным, как лёд, и Феликс испуганно отстраняется, округлив глаза. Какого хрена?       — Джинни? — Он хватается за плечо и немного трясёт, стараясь его разбудить. Хван не просыпается, и он с каждой секундой трясёт все сильнее, крепче сжимая пальцы и панически быстро дыша. — Хёнджин. — Тишина. Он не реагирует ни на прикосновения, ни на отчаянное выкрикивание своего имени. — Хван Хёнджин! Сейчас же открой глаза, это вообще не смешно.       Слова застревают где-то в горле, когда до мозга доходит осознание, что парень не дышит. Феликс закашливается и с ужасом отскакивает в сторону, кладя руку себе на грудь. Он едва ли не падает, цепляясь о ножки стула, стоящего возле старенького письменного стола, с трудом удержав равновесие. Какого черта здесь происходит…       — Джинни, прошу тебя… — Голос дрожит, прямо как руки, отчаянно хватающиеся за спинку этого гребаного стула. Одна из них нащупывает в кармане джинс телефон.       — Вы позвонили в службу спасения, чем я могу вам помочь?       Феликс скомкано обьясняет ситуацию, захлёбываясь слезами, и после того, как диспетчер высылает на названный адрес скорую помощь, взгляд его падает на лежащие прямо посреди стола лист бумаги и карандаш, точнее оставшийся от него огрызочек.       «Любовь моя, если ты это читаешь, значит я уже мёртв.» — Скользит взгляд по аккуратным буквам, и брюнет чувствует, что начинает терять сознание. Он крепче вцепляется в стул, обходя его и осторожно садясь. В глазах темнеет, а на грудь словно что-то давит, не позволяя нормально дышать. Он медленно тонет в чувствах, пока ещё не понимая, что тоже лишается жизни. Дрожащие пальцы касаются белого листа и поднимают его в воздух на уровне лица.       «Прости, что не могу снова сказать это лично, но… Я люблю тебя. До смерти сильно люблю, Феликс Ли. И мне очень жаль, что нам приходится расстаться вот так, даже не взглянув напоследок друг другу в глаза. Но солнышко, я не смог бы уйти, увидев тебя хоть на миг. Прости мою слабость, пожалуйста, если когда-нибудь сможешь.»       На листочке в некоторых местах отчётливо видны следы от высохших слез и немного размазанные линии карандашного грифеля. Брюнет зажимает рот рукой, чтобы не закричать во все горло, лишая себя голоса. Слезы градом падают из его глаз, стекая по щекам и глухо разбиваясь о серые плотные джинсы.       «Я давно умираю, просто никак сказать тебе не решался. Ты же такой оптимистичный и непоседливый, что точно старался бы как-то это исправить, да только вот уже, к сожалению, поздно. Врачи пару дней назад сказали, мне остался всего один месяц. Один, может чуть меньше, можешь себе представить? Для меня это не было каким-то шоком, смирился уже, но ты… Не пережил бы, расскажи я тебе. Согласен? Страдал бы за нас двоих, и смотрел на меня с жалостью. Знаешь, я не простил бы себе, если бы ты так на меня хоть один раз посмотрел. Только не ты. Я хочу запомнить в глазах твоих лишь любовь и бесконечное желание жить, поэтому поступаю так эгоистично, в скупой надежде на то, что ты мои мотивы когда-то поймёшь. И когда-нибудь может быть даже простишь.»       Сдерживать крик уже не удаётся, и он сотрясает холодную комнатушку.       — Что ты наделал, Хёнджин?! Что же ты, черт побери, наделал… — Взгляд, застывший на бездыханном теле, стеклянный. Безжизненный. Мёртвый.       Феликс отрицательно мотает головой из стороны в сторону, отказываясь верить в прочитанное. Это не может быть правдой. Не может, не может, не может. Какой-то розыгрыш глупый, да и только.       Розыгрыш…       Он кидается к постели, выскакивая из-за стола, и осторожно обнимает парня, лежащего на твёрдом неудобном матрасе. Берет его лицо в свои ладони и начинает зацеловывать холодную кожу, грея ее своим тёплым дыханием.       — Нет, Хенджин, нет… Ты не можешь вот так вот оставить меня… Нет… — Феликс хватается за чужой свитер, снова немного тряся. Судорожно бегает пальцами, то прикасаясь к лицу, то сжимая ледяные ладони в своих. Пытается сделать хоть что-то, не желая осознавать, что ничего уже изменить он не сможет. «К сожалению, поздно». — Нет… Нет, пожалуйста… Не поступай так со мной, Джинни, прошу, ты не можешь… Ты не можешь! Хенджин! Открой глаза, умоляю тебя!! Джинни, не бросай меня одного! Не бросай!! ХЕНДЖИН, Я ПРОШУ ТЕБЯ!! НЕТ!       «Не волнуйся, умирать мне было не больно: просто заснул сегодня с утра и не проснулся, всего-то. Теперь мне уже никогда больше больно не будет, мой мальчик. Теперь я свободен. И я никогда не перестану присматривать за тобой, слышишь? Обещаю тебе. А ты взамен обещай мне, что будешь в порядке, солнышко. Обещай, что будешь счастлив и проживешь долгую жизнь, которую я не смог. Обещаешь?»       — Я пообещал тебе тогда быть счастливым, но сдержать слово увы не в силах. Прости меня за это, Джинни, умоляю, но жить без тебя непосильная для меня ноша. Я пытался, правда. Три года пытался. Но я не могу… Это слишком.       По коже скользит острый край фарфорового осколка, неаккуратно разрезая ее и пачкаясь алой кровью. Феликс сидит на том месте, где раньше стояла кровать и даже не смотрит на свои руки. Физическая боль немного заглушает душевную и взгляд постепенно мутнеет.       «Чтобы уменьшить вероятность на спасение, нужно резать вдоль,» — парирует мужской голос из динамика старенького ноутбука, — «а не поперёк», - и Феликс слушает его гораздо внимательнее, чем следует.       Думал ли он когда-нибудь, что будет однажды сидеть на грязном полу в луже собственной крови? Не думал, естественно. Никто о таком не думает. Но у судьбы, как мы знаем, свои планы на каждого, и предугадать ничего наперёд невозможно.       Слабеющие пальцы крепко сжимают потрёпанную записку, которая стремительно размокает, окрашиваясь в красный с каждой секундой все больше.       — Мы скоро встретимся, Джинни... Ты ведь все ещё любишь меня, я надеюсь?