Зеркала

Зеркала, вокруг них ходит много легенд, окутанных мистикой, начиная от мира таинственного Зазеркалья, где всё наоборот, и продолжая теорией, что за зеркальной поверхностью существует мир, все жители которого вынуждены повторять за людьми, с другой стороны. Они мечтают выбраться, но за свои злодеяния на веки обречены повторять за нами, из своего зеркального плена. А сколько суеверий и легенд, ходит вокруг этих зеркал. Спать перед ним нельзя, потому что ночью душа, отделившаяся от тела, может случайно попасть в зазеркальный мир, и так и не выйти из него. Держать у себя разбитое зеркало, или даже с самым на первый взгляд незначительным сколом, к неудаче и ссорам. Но это всё лишь суеверия, верить или не верить в которые, каждый решает сам. В современном мире зеркало, – неотъемлемая часть интерьера, без которой ежедневно не обходится ни один человек. Отношение к зеркалам у каждого самое разное. Для кого-то это просто атрибут повседневной жизни, для кого-то самая настоящая необходимость, ведь, как без него контролировать всё ли в порядке, с твоим внешним видом? Ну а для кого-то зеркало предмет самой настоящей ненависти, чаще, к самому себе, реже, к чему-то ещё. К какому типу людей относился Дазай, он бы мог сказать сразу, без раздумий. Он ненавидит зеркала, любые. От маленьких–карманных, проживающих в косметичке любой девушки, до больших в полный рост, располагающихся буквально где угодно, в зависимости от пожеланий отдельного человека. Дазай никогда не был любителем лишний раз смотреть в зеркало. Потому и ограничивался теми несколькими минутами в день, что нужны для того, чтобы привести себя в порядок, в ванной комнате, где этот предмет висит всегда. Он был вынужден делать это просто потому, что так нужно. Сейчас, стоя перед таким же зеркалом в своей ванной, Дазай может с уверенностью сказать, что ненавидит этот предмет, ненавидит, потому что не видит в нём ничего хорошего. Потому, что понимает, что зеркало не может лгать, потому что ненавидит то, что оно ему показывает. Из зеркала на него смотрит собственное, измученное и потрёпанное отражение с пустыми глазами, неестественно бледной кожей, и этим отвратительным лицом. Он давно не замечает и не видит здесь ничего привлекательного. А видел ли он это, хоть когда-нибудь? Дазай сомневается, ведь видит только синяки от недосыпа, длящегося уже который месяц. Уставший и потухший взгляд, когда-то ярких и светлых, а ныне тёмных и безжизненных, глаз. Видит белые бинты, окутавшие шею и руки, покрытые самыми разнообразными рубцами. Он не видит здесь человека. Есть лишь то, что от него осталось, оболочка, не более. Его лицо каждый день прикрывают тысячи масок всех видов и сортов, которые он так и не научился снимать. Дазай уже и сам не помнит, как выглядит его настоящее лицо, вероятнее всего, безразлично ко всем и всему вокруг. Да, наверняка, так и есть. Он ненавидит боль. Ведь она удел настоящего человека. Дазай себя таковым не считает. Уже который год Осаму задаётся одним простым вопросом: «Кто он?». Мужчина? По биологии вроде бы да. Убийца? Однозначно. Преступник? Безоговорочно. Человек? Нет. Он сам так считает, и аргументов, для опровержения этого мнения, у него нет никаких, совсем. Да и что вообще значит быть человеком? Может, человеком является тот, кто просто живёт, не задумываясь над этим? В таком случае выходит, что Дазай не был человеком никогда. Он, как мог, игнорировал зеркала целых два года, с тех пор, как ретировался со своей последней миссии, как член Портовой Мафии. Как раз спустя две недели после смерти Одасаку. Эти два года, ушедшие на то, чтобы «залечь на дно» и отвести от себя внимание, прошли, Дазай бы сказал никак. Он почти не помнит, чем занимался после того, как раз и навсегда покинул порт, вырвавшись из лап Мафии. По прошествии этих двух лет, в жизни Дазая появилась новая работа, на которой он смог помогать людям, как и просил Одасаку. Отныне он стал детективом, и был вынужден каждый день показываться перед глазами людей. Он не мог допустить даже одного ничтожного шанса, чтобы хоть у кого-нибудь закралась догадка о его прошлом месте работы. А если таковой появлялся, он был обязан придушить эту мысль ещё в зародыше. С чем успешно справлялся последующие два года. Разумеется, в связи с этим пришлось внести поправки в свой внешний вид и поведение, включив актёрскую игру, от которой самому хотелось застрелиться. Именно тогда он и посмотрел в зеркало считай, первый раз за два года. И то, что он увидел в нём, поразило. Из зеркала на него смотрела тощая фигура с таким же измученным, безжизненным лицом человека старше его собственного возраста. Волосы значительно отросли и неприятно лезли в глаза, из-за чего их постоянно нужно было поправлять. Под глаза без единого блеска и намёка, на что-то живое, легли тёмные пятна, лицо приблизилось к оттенку меловой воды. Такое же бледное и отдающее какой-то неестественной серотой. Черты лица сильно заострились, а скулы стали куда более явными. Тонкая полоска, состоящая из двух губ, была настолько сухой и бледной, что уже начала отдавать какой-то трупной синевой. Многочисленные ранки постоянно пекли, стоило губам совершить контакт со слюной, или немного растянуться, провоцируя очередную болезненную трещину. Всё это Дазай поспешил исправить, или хотя бы сделать менее явным и заметным, в пределах буквально одной ночи. А на следующий день он пришёл на свою новую работу в Вооруженное детективное агентство, где его ждал вступительный экзамен, проводимый его новым напарником, Куникидой Доппо. Новым напарником. От этих слов что-то неприятно начало ныть в районе грудной клетки, где-то, под только недавно сросшимися рёбрами. Так и началась его «новая жизнь» на светлой стороне Йокогамы. Дазай не чувствовал абсолютно никакой разницы. Он никогда не считал себя ни хорошим, ни плохим человеком. Для него нет разницы между добром и злом, раздел на которые, он считает исключительно условным. В мире нет ничего на сто процентов хорошего и на сто процентов плохого. Всегда в одном будет какая-то частичка другого. Абсолютного зла, как и абсолютно добра, не существует по определению, как уверен Дазай. По сути, ему нигде не будет лучше. Он в любом случае будет чувствовать себя «белой вороной», «чёрной овцой» и тому подобными созданиями, означающими чужой. Бесспорно, его жизнь в какой-то степени изменилась. Появились новые знакомства, новые задания и всё в таком духе, но глубинно ничего не поменялось. Дазай прикладывает ладонь к зеркалу. Она идентична своему отражению, что не удивительно. Стекло холодное, но его ладонь такая же, поэтому он этого не чувствует. Дазай пристально смотрит в своё отражение, стараясь разглядеть там хоть что-то, кроме бесконечной лжи и масок, которые теперь можно снять, разве что содрав кожу с лица. Но, увы, ничего, кроме них и пустоты разглядеть не выходит, это злит. Только кому адресована эта злость? Ответ очевиден. Каким образом произошло следующее, Дазай не знает. Но когда он очнулся и смог более-менее нормально соображать, перед собой он уже не увидел отражение, ничего, кроме голой белой плитки и пустой рамы он не увидел. По правой руке стекали струйки крови, срываясь вниз и образовывая собой маленькую багровую лужицу. По всему полу маленькой, холодной комнаты разбросаны осколки, напоминающие собой сотни маленьких зеркал. Он снова это сделал. Снова разбил чёртово зеркало. Снова, снова, снова, снова, снова, снова, снова...

***

Дверь в небольшую квартиру открылась, позволив увидеть на пороге невысокого молодого парня с копной рыжих волос, прикрытых чёрной шляпой. Накахара снимает обувь и, оставив плащ на вешалке, проходится вдоль не освещённого коридора с пакетом в руке. Странно, что Дазай до сих пор не показался, начав трепаться о его внешнем виде, в очередной раз комментируя его удачный вкус в одежде. Слишком странно. – Скумбрия, ты дома? – голос рыжеволосого разносится по квартире, отдаваясь небольшим эхом. Ответа не последовало. Но парень не собирался останавливаться прямо сейчас, ведь прекрасно знает своего бывшего напарника. – Дазай, ты... – вся уверенность в голосе улетучивается, стоит голубым глазам заметить открытую дверь, ведущую в ванную комнату с включенным светом. Неужели снова? Чуя проходит ещё буквально несколько метров и заглядывает в ванную, сжимая пакет в руке чуть сильнее. К сожалению, предположения исполнителя подтверждаются, стоит ему увидеть пол, усыпанный осколками, на некоторых из которых можно заметить кровь. Это снова повторилось. Накахара смотрит на осколки меньше минуты и, развернувшись в сторону, направляется прямиком к кухне, где оставляет пакет и берёт инвентарь для уборки. Вернувшись в ванную, Чуя собирает все осколки в совок и, оставив его на полу, снимает со стены то, что буквально час назад было целым зеркалом. Осколки отправляются в мусорный пакет и вместе с тем, что Накахара недавно снял со стены и отправляются в мусорный бак, расположившийся на улице. Это уже третье зеркало за последние пол года. Чуя не знает, откуда здесь каждый раз берётся новое и самое главное, зачем? Это уже больше походит на издевательство, но занимается ли этим сам Дазай? Накахара не знает. Он пытался узнать, но Осаму не хочет даже говорить с ним об этих зеркалах. В квартире шатена мафиози снова возвращается на кухню, где, тщательно вымыв руки и закатив рукава, приступает к приготовлению ужина, ингредиенты которого, принёс в том самом пакете. Что четыре года назад, что сейчас, его напарник как не умел, так и не умеет готовить. Накахара в этом преуспел больше, поэтому сейчас колдует на, не слишком чистой и просторной кухне детектива. Осаму никогда не просил его об этом, Чуя делает это только потому, что хочет сам. Порой, ему кажется, что Дазай вообще не ест. Тот и так никогда не вписывался в норму, имея явный недовес, про который ему неоднократно говорили на очередном медицинском обследовании, которое их всегда заставляли проходить стабильно раз в пол года. Но когда Чуя впервые увидел своего напарника спустя четыре года, он показался ему ещё более длинным и тонким. С чем, кстати, Накахара не ошибся, ведь с их последней встречи Осаму действительно вытянулся и немного набрал, но это вот вообще не помогло. Скорее наоборот. С возрастом черты лица больше заострились, что создавалось ощущение, будто о них можно порезаться. Единственное, что Накахара пару раз в жизни видел у Дазая, имеющее хоть какую-то энергетическую ценность, это кое-как сваренный рис абсолютно разной консистенции в одной кастрюле и неизменные крабовые консервы, на этом, состав его холодильника заканчивается. Накахара даже помнил, как в былые годы напарник просил купить ему этих крабов, пока он лежал в медпункте, восстанавливаясь после очередной неудачной попытки суицида. А ведь у него почти получилось. В лёгких был почти стакан воды, что с жизнью, поверьте, сочетается очень плохо. И Накахара покупал. Покупал и приносил, прекрасно понимая, что это чуть ли не единственный способ заставить Дазая поесть в больничных условиях. Был, правда, ещё один. Иногда Чуя приносил ему еду собственного приготовления, только уже полностью по собственной инициативе. Случалось это редко, и сопровождалось весьма остроумными комментариями. Но Чуя знал, что Осаму был благодарен ему и всегда съедал, хоть и не очень сложное и идеальное, но приготовленное для него блюдо. Это всегда было неловко, но вкусно, очень даже. Закончив с ужином, молодой исполнитель накрывает готовое блюдо крышкой и, взяв коробку с медикаментами из того места, где и оставил в прошлый раз, он идёт в единственную жилую комнату. Футона сейчас нет на полу что, зная какой Дазай ленивый, удивительно. Накахара приземляется на небольшой, потрёпанный жизнью коричневый диван, оставляя коробку неподалёку. В руках оказывается книга, которую Чуя не забирает с тех пор, как принёс сюда. Прочитана уже почти половина, он как раз успеет дочитать её к возвращению шатена.

***

Войдя в квартиру, так и не ставшую ему родной, Дазай сразу понимает, что не один. Об этом говорит, как и всегда, аккуратно оставленная пара довольно дорогих мужских туфель на небольшом каблуке и привычный чёрный плащ. В воздухе витает запах чего-то вкусного и горячего. Догадаться, какой человек пришёл к нему, Дазаю несложно. Впрочем, он единственный, кто в принципе приходит к нему просто так, без какой-либо просьбы или поручения от Куникиды, грозящегося придушить его собственными бинтами, если он сию секунду не явиться в офис. Хех... Ацуши тогда действительно выглядел испуганным, передавая наставнику послание. Свой плащ с ботинками, Дазай оставляет рядом с плащом и обувью, размерами значительно меньше его собственного. Всё-таки, Чуя так и не вырос, но его выбор обуви действительно неплох. На ногах, что словно стали деревянными, Осаму проходит в гостиную, где на диване его уже заждался один рыжий коротышка, почти что закончивший читать очередную книгу. Обычно, у Накахары не хватает времени на то, чтобы спокойно посидеть в тишине за книгой. Здесь же ему часто предоставляется такая возможность. Чуя поднимает глаза на вошедшего и, не проронив ни слова, махает головой в свою сторону, параллельно захлопывая книгу на последней странице. – Садись, – проговаривает парень, откладывая книгу в сторону. Это было не самое худшее произведение в его жизни, но определённо не впечатляющее. Перечитывать эту книгу Чуя больше, пожалуй, не будет. Дазай молчит, наблюдая за тем, как Накахара пододвигает коробку ближе к себе, ожидая, когда он подойдёт к нему, чтобы начать работу. Бывший мафиози стоит на месте недолго и, начинает неспешно подходить к рыжеволосому шляпнику который, похоже, никогда не расстанется с этим головным убором. Осаму подходит в притык к нему и вместо того, чтобы сесть рядом, опускается на колени перед одним из пяти исполнителей. Накахара не удивляется такому, и всё так же молча протягивает Дазаю ладонь. Шатен не сопротивляется и даёт правую руку бывшему напарнику, но глаза на него не поднимает. Чуя не знает, куда он уходит каждый раз, как совершает это. Не знает, но очень хочет при этом не спеша настаивать. Осаму сам расскажет, когда будет готов на этот непростой для себя шаг, стоит прийти подходящему моменту. Накахара его дождётся, обязательно дождётся. Взяв в свою руку холодную, словно у трупа, руку Дазая, Накахара принимается осматривать её. Бинты с этой руки он снял и, скорее всего, выбросил. Костяшки разбиты и разодраны осколками в кровь, что уже успела запечься, довольно сильно контрастируя с мертвенно-бледной кожей. Нужно поскорее исправить это, чем старший и начинает заниматься, поливая раны перекисью, от которой мгновенно выступает белая пена. Это совсем не приятная процедура, но Дазай даже не шевельнулся. Он не моргает, пока смотрит в пол, на котором расположился довольно большой и приятный на ощупь ковёр. Его бы не помешало пропылесосить, но с этим можно разобраться позже. Накахаре не в первой обрабатывать раны Дазая. Они оба делали это слишком много раз, так что сейчас не происходит ничего особенного. Правда, в те три года, что они были напарниками, Дазай с Накахарой не только заживляли раны, а ещё и были одной из причин их появления друг у друга. Раньше они справлялись со стрессом и накопившейся агрессией весьма незамысловато. Просто дрались до полусмерти, а после коротали вечера в объятиях друг друга. Нередко пьяные, что уж скрывать. Но помимо подобных ситуаций, этим двоим далеко не всегда нужен был повод, чтобы попытаться прибить своего дорогого напарника. Порой, было достаточно одной единственной фразы в сторону голубоглазого мафиози, чтобы спровоцировать реакцию. Накахару и сейчас не сказать, что сложно вывести из себя, а подростком это сделать, было в разы проще. Убрав всё лишнее в сторону, Накахара замечает, что напарник не моргает, смотря в одну точку. Он уже закончил с рукой, что теперь скрыта очередной белой повязкой. – Чуя... – когда же шатен, наконец, решается что-то сказать, он останавливается, стоит почувствовать чужую ладонь на своём лице. Перчаток на руках Накахары нет, поэтому он спокойно мог совершить контакт кожи с кожей. Руки у Чуи тёплые, что, конечно, приятно, но Осаму это не успокаивает. Он замер от этого простого действия, ощутив, как начинает сбиваться дыхание, а давление в груди чувствуется слишком уж отчётливо. Осаму едва заметно даже для себя вздрогнул, что заставило голубоглазого мафиози, немного нахмурится, сведя рыжие брови к переносице. Ладонь легка на щеку, так, чтобы безымянный палец с мизинцем оказались где-то снизу, ощутив через тонкую кожу нижнюю челюсть. Дазай почувствовал дрожь, когда несмело посмотрел на Накахару, ощутив противный ком, вставший поперёк горла. Он не давал нормально вздохнуть, сглотнув слюну, из-за чего дыхание в миг спёрло. Это прикосновение не было резким или болезненным, скорее наоборот, оно было таким мягким и осторожным, будто Чуя боялся повредить его. Но оно было таким неожиданным, что Осаму толком не мог понять, как должен отреагировать. Заметив, что сидящий перед ним начал дрожать, Чуя слегка приподнял его за подбородок, тем самым заставив взглянуть на себя. Осаму послушно выполнил это, сверкнув карими, и совершенно опустошёнными глазами в голубые и светлые очи Накахары. Парень не мог не заметить ту долю страха, отразившуюся в потерянном взгляде кофейных глаз. Оба по-прежнему молчали, не решаясь говорить, как и в принципе, что-то делать. Чуя бы подумал, что ему показалось, но глаза Дазая действительно блеснули от влаги, накопившейся в них, стоило ему слегка огладить бледную щеку. – Осаму, – имя, которое он произносит в слух не так часто, позволило его обладателю прийти в себя. Дазай снова опустил глаза, сжав ладони, лежащие на полу, в кулаки. Выдох через рот получился слишком рваным из-за слёз, покатившихся по его щекам. Ему не нравилось то, что сейчас происходит. Дазай совсем не привык к прикосновениям, не отдающимся глухой болью. Не привык к такому проявлению ласки и заботы. Он никогда не позволял лишний раз приблизиться к себе слишком быстро, ведь в таком случае он бы становился слишком уязвимым. Но при этом ему не хотелось и отстраниться, сбежав куда подальше, ведь сейчас это делал Чуя, заботливо стирающий прозрачные капли с совсем немного порозовевших щёк. Накахара наклонился вперёд, тем самым оказавшись максимально близко к лицу Осаму. Парень быстро понял намёк, позволив Чуе первым прильнуть к своим обветренным губам. Поцелуй получился слегка неловким, но при этом нежным и осторожным, стараясь не внушить опасность. Он старался успокоить. Дать понять что всё хорошо. Пальцы второй руки, Накахара запустил в мягкие каштановые пряди, принимаясь массировать нежную кожу головы. Дазай прикрыл веки, как только ощутил этот блаженный запах знакомого одеколона, что так хорошо успокаивал. Чуя так и не поменял его со времён их последних дней, как напарников. Мало кто об этом задумывается, но Чуя знает, как Дазай ненавидит своё собственное тело с каждым шрамом, скрытым белыми повязками. Эти бинты совсем не личная прихоть, присутствующая ради забавы. Бинты, — способ спрятаться и защититься от мира, в котором ему нет места. Именно так считает Осаму, и потому снимать их не спешит, даже когда находится один. Накахара любит каждую частичку этого человека и на все, так скажем, косметические погрешности никогда не обращает внимания. Ему всё равно, как выглядит тело человека, которого он искренне любит. Но ему не всё равно на причины, по которым Дазай выглядит, и поступает именно так. Он всегда должен был быть крайне осторожным, если хотел, чтобы Осаму открылся ему хоть немного. Буквально один неверный шаг, и на всех стараниях можно было бы поставить жирный крест. Чуя действительно старался, чтобы прийти к тому, что они имеют сейчас. Это стоило им обоим немалых усилий, и кто-то сказал бы, что результат не стоит затрат, но Накахара был доволен и этим. Поцелуй между ними не был долгим, но при этом обоим показалось, будто бы между ними промчалась целая вечность, при том, что он не был страстным, а очень даже мягким. Воздуха в лёгких категорически не хватало, поэтому невольно пришлось отстраниться. Немного отдышавшись, Дазай пододвинулся ещё ближе, что очень легко провернуть, ведь Чуя специально раздвинул ноги в стороны, дав ему такую возможность. Тонкие длинные руки медленно окутали талию мафиози, а тело прижалось настолько близко, насколько Дазаю позволяло его положение на полу. Голову он положил так, чтобы она была отвёрнута от Накахары, а глаза смотрели в стену. Чуя всегда был особенным для Дазая. В отличии от всех остальных, ему никогда не могло быть замены. Он настолько сильно отличался от Дазая, что их вполне можно было бы назвать полными противоположностями. Чуя искренне любил жизнь радуясь каждому дню. Улыбался смеялся проявлял эмоции учился водить свой байк, который упорно продолжал называть винным, сколько бы напарник не пытался доказать другое. Он заботился о других даже больше чем о себе часто не получая ничего взамен. Но какими бы разными не были Дазай с Накахарой им обоим выпал несчастливый билет в этой чёртовой жизни раз она позволила пережить всё это, а потом ещё и попасть в Мафию. Можно было бы сказать: «К счастью, что не пленниками», но сейчас, Дазай уже не уверен было бы лучше умри они в самом начале, или нет. А ведь кто знает, кем бы они могли быть не выпади им такая удача. Чуя не заслужил ничего из того что с ним случилось. Ни своего украденного детства которое он даже не помнит и обречён жить со страхом, что однажды сила, что заключена в нём вырвется наружу, уничтожив даже то немногое что ему дорого. Ни этого ни чего-либо ещё. Но что самое главное, Чуя не заслужил себе такого как Дазай. Осаму уверен в этом на все двести, ведь Чуя действительно не заслужил всего того что он сам сделал с ним. И теперь этот человек хочет помочь ему? Дазай до сих пор не верит в это, хотя и внутренне отчаянно хочет чтобы все те слова с обещаниями оказались правдой. Он не считает что заслужил этого. Чуя замечает, что Дазай не обнимает его. Он цепляется за него, боясь отпустить и потерять. Он боится, всегда боялся, что кто-то может забрать Чую из его жизни. Неважно, был бы это босс или сама смерть, Дазай бы просто не смог пережить это. Он бы не смог существовать без этого человека. Осаму помнит ту ночь, когда закладывал бомбу под машину Накахары, чтобы тот не поехал за ним. В таком случае его тоже могли посчитать предателем, чего Дазай не мог допустить, зная, как для Чуи важна организация. Несмотря ни на что, Дазай всегда, как мог, заботился о Чуе, который старался делать так же. Осаму никогда не допустит, чтобы с Чуей случилось что-то по-настоящему ужасное. Он всегда отталкивал его от себя, как только мог, боясь, что в будущем Чую могут использовать для давления на него. Дазай боялся тех чувств, которых не мог объяснить ничем, но зато точно знал, что они развиваются с какой-то невероятной скоростью. Учитывая своё поведение с бесконечными издёвками по отношению к напарнику, Дазай бы нисколько не удивился, если бы Накахара сам бросил его, возненавидев на всю оставшуюся жизнь. Но он так и не сделал этого. Когда с уст Накахары в очередной раз срывалась фраза: «Ненавижу тебя», она не была искренней, ни единого раза. Вопреки своим словам, Чуя никогда не ненавидел Дазая. И почему-то знание этого грело Осаму сердце что, как он считал, отсутствует. Дазай, в отличие от Накахары, редко пользовался одеколоном, хотя он и был у него. Презент от бывшего босса, шедший в комплекте с квартирой, в которой жила пожалуй, только мебель с немногочисленными вещами. Но всё равно у него всегда был свой запах. Раньше это была смесь виски, табака и так ненавистных бинтов, запах которых Чуя узнает из тысячи. Теперь от него пахнет по-другому. Смесь дешёвого шампуня, таких же сигарет и неизменных бинтов. Запах алкоголя тоже остался, только теперь это уже явно не то. Чуя знает, что бывший напарник, как и раньше, так и сейчас, продолжает заливать в себя литры алкоголя. Поменялось только его качество. Прежде хороший виски, реже коньяк, а иногда, и какое-нибудь эксклюзивное вино из коллекции Накахары. Да, иногда они пили вместе, и Чуя даже позволял очень недешёвые напитки из своей личной коллекции. Ныне же это в основном сакэ, бутылки которого всегда можно найти у него как полными, так и пустыми. Реже любимый виски из приглянувшегося, и уже который год лидирующего в списке бара. Но сейчас Дазай куда реже ходит куда-то, чтобы выпить. Не с кем. Вот и заливается, у себя за закрытой дверью квартиры с картонными стенами. А утром просыпается с чувством жуткого похмелья, принимает холодный душ, бинтует все открытые участки тела, кроме пальцев, натягивает одежду и идёт на работу. И вот он снова становится Дазаем, которого все знают как детектива суицидника со своими тараканами и единственной жизненной целью в виде поиска прекрасной дамы, готовой пойти с ним на двойное самоубийство. Так романтично. И кто-то действительно верит в этот бред? Не нужна ему никакая прекрасная девушка, готовая разделить с ним такую блаженную и долгожданную смерть. Просто очередной блеф для отвода глаз, в который все поверили ведь что взять с Дазая? Он живёт на своей волне, и что у него в голове, не знает никто. Неужели, все насколько слепые, что не могут понять, что это всё лишь хорошая актёрская игра для отвлечения внимания? Или Накахара просто слишком долго знаком с ним, поэтому и единственный, кто видит его настоящее лицо? Многие часто говорят и раздражаются, считая, что Дазай ведёт себя как ребёнок, даже не задумываясь над тем, что он действительно ведёт себя как ребёнок. Возможно, Дазай и гений с прекрасно работающими мозгами, но он отнюдь не сверхчеловек, который решил покапризничать, потому что такой умный, и ему можно. Нет, совсем нет. Он не умеет понимать собственные эмоции. Не знает, что нужно делать и как реагировать в определенные моменты. Его не учили этому. Всё, что окружало его с самого детства и на протяжении всей жизни, это лишь страх, боль и бесконечные, часто совсем беспочвенные наказания просто потому, что он существует. Может, Дазай и чертовски умён, в какой-то степени действительно безжалостен и хладнокровен по отношению к людям, но он не знает, что делать с собственными эмоциями. Когда нужно смеяться, когда плакать, улыбаться или злиться, он не знает. Потому и считает себя неполноценным. Морально неполноценным человеком. Неосознанно он пытается восполнить то, чего ему не дали. А не дали ему практически всё. Ещё и эта ситуация четыре года назад... По правде говоря, когда Накахара только вернулся со своей миссии, и ему сообщили, что отныне он работает один, а буквально в это же утро его машина взорвалась Чуя даже не знал, что ему чувствовать. Он злился, кричал, винил себя. Снова злился, только уже на бывшего напарника, что пропал из его жизни на целых, мать его четыре года. Чуя даже тогда снёс пару стен в трущобах с одного пинка, дабы хоть как-то успокоиться, выпустив эмоции наружу. Стоит ли говорить о том, что, то вино, стоившее огромных денег, даже с учётом его доходов, как одного из исполнителей Мафии, Чуя тогда не пил? А уж отпраздновать уход Дазая... Всё это такой же блеф, как и эта мнимая игра Дазая со всеми остальными. Чтобы кто не говорил и думал, но за всеми этими непринуждёнными улыбками и шутками скрывается самый настоящий ребёнок. Может, Осаму и вырос физически, но морально, он так и остался тем маленьким мальчиком, не имеющим понятия, что ему делать в этой жизни. Он не может быть искренним общаясь с людьми, без этой клоунской ухмылки. Глупо ожидать от такого человека, чего-то искреннего и нормального в понимании общества. И нет, это совсем не оправдание всех его поступков и действий по отношению к другим. Это лишь объяснение, почему именно так, а не иначе. А именно так, потому что он попросту не знает, как ещё. Его не учили этому, никто не объяснял, как правильно, а как нет. Вот и пришлось брать пример с тех, кто поступал так же по отношению к нему. Увы, но ломать себя изнутри и меняться, идя против того, как тебя учили всю жизнь, способны не многие. По крайней мере, Дазай точно не способен. Вот и всё. Плечи детектива едва заметно дрогнули, что не ускользнуло от глаз Накахары. Мафиози приобнимает Осаму одной рукой, а второй зарывается в волосы, тихо напевая какую-то мелодию на французском. Дазай не знает, что она означает, ведь не владеет этим языком. Но зато он чувствует преходящее спокойствие, что в купе с приятными поглаживаниями любимых рук даёт свой эффект, позволяя прикрыть веки и, наконец, расслабиться. Осаму чувствует себя по-настоящему защищённым, с этим человеком. А Чуя готов заверить, что не оставит его одного. Пока Накахара рядом, он не позволит никому причинить вред Дазаю. Они уже привязаны слишком близко, чтобы один оставил другого. Никогда. Больше никогда такого не будет. Дазай готов защитить Чую любым способом, чего бы ему это не стоило. А Накахара готов на всё, лишь бы больше не видеть этих горьких слёз, льющихся из таких прекрасных карих глаз.