то, что мы (не) делаем

Он упускает момент, когда соглашается на поездку. И не удивляется, когда Ларин переключается с достопримечательностей Питера, на колорит Индонезии. Он, вообще, ничему не удивляется, принимая мир как данность, наказание за грехи и кнут с чёрствым пряником на конце. Его девушка в ахуе. Он и сам тоже, и признаётся в этом, и даже оправдывается, что не может по-другому, что сойдёт с ума, а все будто ждали подтверждения, что в голове не всё в порядке, и теперь могут спать спокойно. А он до сих пор нет. Дима преследует голосом в ушах, уведомлениями о трансляциях, лицом в сводке новостей ютуба, упоминанием вскользь, отражением в зеркале и тенью за спиной. Николай не жалуется лишь потому, что Коля из прошлого задохнулся бы от радости, так что нынешний старается не огорчать того одержимого идеей юношу. А затем размышляет, что пора бы провериться у мозгоправа, пока не зашло далеко. А потом добровольно приходит на стрим и решает сэкономить на приёме, потратив деньги на хлопковую рубашку, которая не растянется на пузике, если случайно набрать несколько кг. Впрочем – Дима заверяет, что в тропиках не потолстеешь. Николай сдаётся, как рыцари покидают осаженную крепость, но с отличием, что не пытался бороться. Он не фильтрует информацию, погружаясь в связь бессвязных сообщений, и видит в них суть всего сущего. А потом врезается лбом в дверной косяк, и эффект пропадает до следующего раза. У него больше нет ни ответов, ни вопросов, но он всё равно получается и то, и другое, и внимает речам, как прихожане святому отцу. Он верует. В основном в то, что однажды это прекратится. Утро прижигает веки, вспенивая мутный взгляд перекрученной яркостью красок, и ночь представляется вполне вменяемым временем суток. Дима говорит, что ночью думается легче, и, чёрт, как же он прав. Как всегда прав. Его голос эхом отражается от барабанных перепонок, резонирует с ударами сердца, ноющего от несварения каждого желудочка, а в лёгких распускаются цветы, заставляя постоянно вздыхать – среднее между вздохами влюблённого и астматика при приступе. Дима говорит – от усталости. Или от ковида, о котором мало вспоминают, но следы из организма стереть сложнее, чем закинуть на дальнюю полку запас масок; в Индии развита медицина – после Индонезии можно прокатиться дотуда и укрепить иммунитет. С ним чаще хочется соглашаться. Отчасти потому, что спорить бесполезно. Настя провожает на рейс, будто не надеясь, что к ней вернутся. Боже – больше шансов из России к нормальной жизни не вернуться! Прилетит обратно в Питер, короче. А уточнение, что или кто сойдёт с трапа самолёта – другое, о котором тему не развивают, чтобы не передумать. Странно даже – сутки в молчании. Повсюду болтовня нормальных людей о нормальной жизни за границей не железного, но стеклянного занавеса, в которым ещё не плотно накрыли, однако нехватка кислорода ощущается. Полёт без наушников и плач ребёнка не раздражает, скорее – разумная реакция на происходящее, ведь порой заплакать бы, но как-то не по понятиям в тридцать лет сопли распускать по Макдональдсам. Сейчас бы детям завидовать, но почему бы и нет, когда спотифай со сгоревшей подпиской не помощник в развлечении, а яндекс музыка – весьма своеобразный опыт, который предстоит принять. Другой весьма своеобразный опыт ростом навскидку метр-восемьдесят не лезет, разве что, под шасси, но обниматься – очень. И плакать хочется сильнее – от иронии соседства до бумажных полотенец, поставленных на край полки для проверки внимательности. Он говорит: я поснимаю? Всё равно камера с собой. Ты ведь не против? Ну, я уже её включил. Прокачу тебя на байке. Вперёд. Что ж. Вариант с обезьянкой и украденным телефоном отпадает – Ларин, идущий на расстоянии метра, способен скинуть среди ночи фотку гекончика на потолке. И десять фото, когда достанет и его, и адресата. В обоих смыслах. Шлемы – нахуй, ПДД – туда же; шустрые азиаты лезут буквально под колёса и предоставляют свои, чтобы под них залезли те, кто не успел под предыдущие. Фарш из пешеходов, велосипедистов, машин, лошадей, повозок, мопедов, собак, кошек гремит, гудит, визжит, череда газ-тормоз, непрекращающиеся удары по клаксону, облака пыли, слепящее солнце, единственное разборчивое «держись крепче, не упал?». Огромное пульсирующее склизким месиво подбирается, тянется, тыкает влажными носами в голени, давит на виски, на лоб, по пересохшему горлу скатывается в пищевод и выжигает слизистые. Надо бы водички попросить. Профилактика испорченного отпуска и опять же связано с Димой – чему бы жизнь могла научить, если университет не справился? Или принцип повторения-матери? Тогда хоть какая-то логика в действиях и ёжики не зря стабильно жрут свои кактусы. Кактусов тут, кстати, на всех хватит. – Ксюш, привет. Ксюша кивает, не отрываясь от телефона; поднимает ладошку, не снимает наушники и ориентируется как ящерки – по вибрациям от шагов. Вот кто-кто, а она дзен познала и на полпути в нирване, так что в лес можно не звать – у неё свои дебри, тёмные и густые, где бродят бледные призраки лучших дней со впавшими щеками и заморёнными глазами. Но Ксюша, разумеется, красивее. Это об отстранённом – о том, когда расписание из анжуманий и пресс качат перечёркивается; криво, ибо тремор не проходит, и количество кофе растёт параллельно с нагрузкой на сердечно-сосудистую. Дима прав насчёт комфортного климата, но пока не ощущается ничего, кроме расквашивающего изнеможения и гудения в позвоночнике. Он говорит: Руслан приедет позже. Рейс задерживают. Поснимаем вместе что-нибудь. Ну, я писал. Сказал бы, что у нас здесь не курорт, но, вообще-то, курорт. Располагайся. Я ради тебя из-под дивана змей выгнал. Давай варана покажу? Ладно. Давай. Это вселяет оптимизм, что при превращении в бесформенную сущность Ларин поселит на террасе с бассейном, разрешит плавать и жарить пузо на солнцепёке. Будет приходить, тискать, пока на него не зашипят, потом отвлекать кусочками манго, дабы ебало не расковыряли. Ксюша будет причитать, что всякую дрянь в дом тащит, сколько лет, а всё как маленький, котят с улицы забирает; потом попривыкла бы, извинялась, когда наступала случайно. В обмен – гарантия отсутствия варанов и змей. Дима пальцами щёлкает, мол, Земля вызывает, просьба спуститься к простым смертным с Олимпа самолюбования и притвориться минимально заинтересованным. В Питере время если не бежало, то хотя бы перекатывалось от рассвета к закату, особенно когда было забито встречами и маршрутными листами из точки А в точку Б через тридцать три промежуточных остановки, пунктов с подпунктами, и в ворде не хватает маркеров и ширины страниц, чтобы уместить двадцать часов. В Индонезии время разлагается трупом коровы на обочине, расплывается кусочком джема, который облепили муравьи, ленится в тени собакой, изредка отряхивающей плешивые бока от комаров. Ларин собаку гладит, чешет за оборванным ухом, оправдываясь за то, что нечем угостить. Собака его прощает. Бог простит оставшееся. Недавно приехавшие туристы, блёклые и дёрганные, шарашутся от теней и палок, помятуя о синяках на рёбрах и «скиньте на штраф» за то, что надевали голубые шорты с жёлтой футболкой, не подразумевая ничего серьёзного. Те, кто вкусил с джин-тоником размеренность существования, арендуют мопеды, уезжают измерять глубину рисовых полей или обгорают на белоснежных пляжах Бали. Лазурь моря перемежается с лазурью неба до рези, и очки не спасают от сочности цвета. Дима говорит: закрой глаза. Слушай. Дыши. Чувствуешь? Да. Он камеру настраивает – механический звук затвора, подкручивания фокуса; несколько кадров или полуминутный кусок записи для видео на канал. Ну ёб тебя, Коля. Хоть чуть-чуть абстрагируйся. Всё равно у тебя симки нет, чтобы в интернете залипать. Коль. Хватит бить рекорды продуктивности, если не собираешься продавать гайды. Или для тебя принципиально первым до могилы добежать? Так вот. Закрой глаза по-нормальному и очисти своё психопатичное сознание. Сделаешь – покажу, как виллы строят. Заманчивое предложение. Не столько от желания побибикать в экскаваторе, но и не без этого. По темноте зайчиками скачут разноцветные пятнышки, кружочки сливаются друг с другом в символ бесконечности, отпечатки зелёных радужек дохлой рыбой на поверхности, замыкают на себя любые мыслительные процессы, медные провода нервных соединений горят. Кто, блять, додумался? Увольте к хуям и тряпкой его, тряпкой, за проводку ненадёжную. Боже. Кажется – опять не получается расслабиться. Ларин молчит – и это на одной ступени с детьми, которые затихают, а потом выясняется, что новые белые обои обзавелись дизайном. Даже реакция будет одинаковая, если он внезапно притащит медузу и скажет – «нравится?». Да. Красиво. Положи на место и не делай так больше. Спасибо. Вместо медузы – ракушки. Вывозить нельзя, но всяко лучше для окружающей среды, её защитников и одного Николая Соболева. Ларин всё ещё молчит, и – удивительно – ничего не случается. По-прежнему лазурное небо иссечено крыльями чаек, туристы коптятся на шезлонгах, собака изредка обмахивается хвостом. Ларин молчит, и всё остальное словно берёт право голоса: шелест волн, крики птиц, подхваченные бризом; кажется – слышно даже движение планет по орбите и выпрямление покосившихся стенок здравого смысла. Вселенная делает глубокий вдох. Выдыхает. И идёт заказывать ром-колу. И Коля вместе с ней – кто он такой, чтобы противиться? Ларин молчит, и в наступившей тишине зарыты многомиллионные золотые слитки, утеряны сокровища пиратов и заготовлены первые строчки списков «Форбс». Тишина благоволит страждущим, как целитель снимает тонный груз мигреней и кладёт пятаки на глаза, Потому что Ларин молчит, а сна нет. Ларин молчит, но вместо него говорит весь мир. Клокочет, стрекочет, охает, ухает, заставляет вздрагивать, морщиться, искать укрытия, озираться, замирать, затаивать дыхание, ожидая, когда наваждение схлынет. На периферии таскаются чёрными пятнами голоса – смазанные, рычащие, шипящие, три дырки вместо лица, звуки агонии, персональные врата ада, где дева Мария являет толпе мертворождённого Иисуса. Николаю страшно смотреть куда-то кроме или двигаться – если хоть один сорвётся, то его растерзают. Голова до кромки наполнена болью, до взрыва последняя капля. Ларин открывает рот. Выпускает – воздух из лёгких и ситуацию в целом, но ни звука не произносит. Ладошкой температуру меряет, языком цокая, мол – перегрелся, куда ж без панамки-то? И кепку отдаёт, и стакан воды со льдом приносит – вот уж надежда в старости, если получится дожить до. Ладони у него сухие, мозолистые – совсем не такие, когда напрягаешься в качалке лишь, а в остальном телефон лапаешь. Дима – это на ветку залезть, на башенку, повиснуть вверх тормашками, вскарабкаться к чёрту на кулички и взять у него интервью. Николай линию жизни подмечает – только чтобы убедиться в наличии, Дима ведь как карта расписан – шрамами, ранками, отметинами злоключений; забракованный из-за картавости терминатор. Спокойнее от того, что этот человек топор держать умеет – не становится, и то, что в голову ударяли – заметно, но если размягчённый балийским солнышком, то приятный, домашний, щурящийся на лучи в отсутствии козырька, и странная ностальгия жалит – по моментам, в которых никакого личного участия, но слишком душевно, чтобы сомневаться, а точно ли Ларин по лесам шарахается один. Пиздит он всегда складно, да и выглядит в своей стезе со штопаными носками, в куртках охотничьих. В нём угадывается прежнее, концептуально-принципиальное, выглядывает из зрачков, хотя шкура другая, да и лес здесь – где? И он вживается в новые условия. И сам он – новый; прошлый Ларин бы руку не подал. Не обида, просто запомнилось. – Дим, ты, вообще, как? Будто на встрече выпускников – что-кого, кто жив, кто умер, закономерные воспоминания о симпатиях и неприязнях. – Упуская последние полгода — наверное, норм. – А если не упускать? – Тогда верёвку на шею, хотя у меня есть батино ружьё. И Коля понимает. Правда – ружья ни у кого из интеллигентной семьи нет, но на внутреннем уровне солидарен. Разделяет точку зрения, чтобы соприкоснуться в другой ипостаси – той, где Дима волчонком смотрит, решая, кусать ли. Палец дрожит на воображаемом курке, когда они друг к другу столь близко – больно красивое вышло бы чучело, но жалко как-то, он ведь не со зла печёнки выгрызал, ну или извинился за это хотя бы. Будут ли у Димы дрожать руки, когда право охоты перейдёт к нему? Господи. Какой же бред просачивается от недосыпа. Обоим понятно, что на божьем суде будут считать чужие грехи как собственные, и в посмертии станут единым. Такая вот романтика. Наличие прочих личностей напрягает, разве что, на подкорках: Хованский своё внимание – тире – помощь получил, а Соколовский обоим годится в сыновья, которые растут тихими мальчиками, а потом взламывают пентагон и теперь в квартире тусит ФБР. Но это уже другая история. Ларин красную нить на запястьях наверняка чувствует. Только нить – как из клубка кошкой выдрана, погрызена, обслюнявлена и отрыгана с шерстью, но общий смысл ясен. Колю, в принципе, устраивает. Для слащавости есть конфетно-букетная Настя, а для жизни и души – то, которое выговаривает тридцать две буквы. Метаморфозы не смущают ничуть – даже за карантинное лето не изменились, всё о том же любимом блоггере, теперь в лицо – продвижение! Вопросов не возникало, а Дима тейк разделяет, если не сильно его тиранить неудачной поездкой в Америку. Прошлое пора бы отпускать, но страшно отпустить ладонь, как бы ни била по самолюбию раньше. Держаться за неё буквально – перебор, конечно; хотя чёрт обычно не шутит, когда нет уверенности в скорой акклиматизации, и голову реально напекло, раз Руслана в ближайшие родственники записал. Дима молча вертит в пальцах электронки – и всё снова теряет смысл. Дима открывает рот, и смысл сосредотачивается на его губах. Дима выдыхает дым, и космос опадает на плечи атлантов, накрывает звёздным пледом и просит отдохнуть. Чтобы разрушить мир Николая – хватает короткого «пушинка». Чтобы построить заново – одного прикосновения к щетине. Чтобы собрать Николая обратно – кусочков недостаточно. И Дима вынимает новый, но не выбрасывает, а, скорее, любуется рваными гранями, внутренним космосом, пожирая его подобно чёрной дыре. Коля бы, может, вернул ему жест, попытавшись подобраться загребущими к нутру, если бы не ставил сотку на то, что там у Ларина болото, которое засасывает с каждым колебанием, а без колебаний – ничего не меняется, в общем-то. По крайней мере – успокаивает тем, что результат вне зависимости от интенсивности подкатов: если бы один по вине темперамента не окунулся сразу, то второй бы подтачивал, подначивал, и оба всё равно оказались бы здесь. Коля щупает своё прошлое как десну на месте вырванного зуба, зная, что до хорошего не доведёт, но протезировать не хочется, лишь время от времени вспоминать – в конце концов, есть же другие. В смысле – не зубы. Девушки. Сговорчивее, уступчивее. Жаль – взгляд несколько благоговейный, а не равный с будто подвешенным ценником, типа – издевкой «потянешь ли?». Коля тянет. Поздно спохватывается, что себе верёвку на шее затянул, однако жаловаться не получается. Как и выпустить узелок. С одной стороны – Дима солью прямолинейности все язвочки на гордыне прижигает, разъедает детские травмочки до размера лунных кратеров, заставляя выгнивать плоть, а кости – трескаться. С другой – как морская вода на плаву удерживает, помогает не тонуть, не терять берег и направление. Объединяет – то, что в нём раствориться хочется, ибо после чистилища ждёт вечность, делённая на два. Славно, что успел нахлебаться им – теперь горечь подколов не различается на языке, только приятное послевкусие; на десерт – ликбез, как гонять варанов из бассейна. Ксюша лишь вздыхает. Дима наконец говорит, что им надо на водопады сползать, что он боялся, а по итогу – прикольно, и сигануть со скалы на камни – обязательный пункт в жизни, даже если никогда не задумывался. Коля – и вправду – никогда не. Не потому, что Питер не располагает площадками самоубийц, а потому, что экстремальнее скачек по трендам ютуба вряд ли что-то найдётся. Дима обещает, что понравится, Коля принимает на веру, загодя отмечая, что нравится ему уже. Речь не совсем о прыжках, но и не о том, что кому-то неизвестно – тот единственный раз, когда не было плана «Б», ибо плана «А», как такового, тоже. Подстёгивающие поводья – были; без задней мысли о том, кто на самом деле ведущий и кто ведомый – у Ларина семья охотников, было бы странно, не умей он подсекать дичь. Соболев попался красиво – под стать фамилии – и посмеялся бы над иронией, но веки слипаются. Дима его в рыхлый животик тыкает, отмечая оставшийся дома пресс: м-да – не зря не верил фотокарточкам; ну ничего-ничего – такое зато не тонет. Не оскорбление, лишь факт, что жирочек на поверхности лучше держит. Коля не пытается возражать – не когда «мышцы» пружинисто подрагивают при ходьбе и мускулы надо напрягать, чтобы не быть тюфяком. На горе действительно страшно – посмотрел же вниз вопреки предупреждению. Думать о том, как под взглядами бьёшься изящно и разбиться фактически – немного не то же самое. Но Ларин, вроде бы, цел. Но и не точно, что дьявол его не выгнал, устав от компании и расспросов, а бог попросту не принял, побоявшись. Он говорит – прыгать. Выключить думалку на пять минут и не анализировать то, что надо сделать. Это не Питер, не съёмки и почти что не работа – потому что Руслана пока нет. Да и даже если работа – никто не отменял обеденный перерыв на прыжок. Ларин снова говорит – фактами, в общем-то. Один за другим вынимает почву из-под ног, подталкивая к краю. Смысл переполняет вещи, в очередной раз распыляя значение всего сказанного. Николай отступает, чувствуя обрывистые края терпения, не зная, что будет, когда сорвётся. Ларину стоит лишь легко толкнуть в позвоночник, и всё остаётся вверху, отдаляется, кроны деревьев упираются в небеса, а Дима как-то глупо хватает рукой воздух, поняв, что натворил. Из-за массива воды поверхность совсем размазана – только солнце с зелёным оттенком и пузырьки вырвавшегося воздуха. Николай глаза закрывает, и всё вокруг такое притягательно-тёмное, чтобы игнорировать отсутствие кислорода и жжение. До камней далеко, а тело словно закатанное в желе, застывшее в точке невесомости, где наконец-то тихо. Секунд через десять Дима будет здесь – под руки схватит, потащит; может – откачает даже, понукая топориком, и губ даст коснуться, хотя без необходимости. Часа через два прилетит Руслан, и всё вновь закрутится, как аляповатые рубашки в барабане стиральной машины. Однажды – всё обязательно случится, и будет им светлое будущее или хотя бы пиво такое же, и Ларин снова будет вещать без опции отключения. Стадия смирения накатывает незаметно: в конце концов, друг без друга было бы скучно.