Лучшие друзья

      У Сону пальцы длинные тонкие с аккуратным прозрачным маникюром и изящными золотыми кольцами, которые кажутся слишком большими для него и болтаются на третьей фаланге, не спадают лишь из-за широких косточек. Обычно его пальцы пахнут мылом или выпечкой, а сегодня неожиданно спиртом и горьким запахом трав из-за заживляющей мази.       Чонвон морщится от нового мазка ватного диска, смоченного в обеззараживающем растворе, что проходится по расцарапанной скуле, а Сону медленно заканчивает на лице омеги наводить порядок после необдуманной и неожиданной драки.       Чонвон хотел подраться, он это делал осознанно. Осознанно бросился на наглого альфу, посмевшего так бесстыдно приставать к его другу на очередной вечеринке, по которым они с Сону ходили на выходных. Когда широкие ладони чужого и неприятного персонажа начали навязчиво сжимать тонкую талию, а его хен начал заметно напрягаться, кажется, уже тогда Чонвон не мог держать себя в руках, а клыки уже заметно резали ему нижнюю губу. Нервы сдавали от чужой выходки, Чонвон уже тогда знал, что просто так этот альфа не отделается.       Сону ненамеренно давит пальцем на щеку чуть сильнее, из-за чего Ян шипит, дергаясь лицом от чужих рук. Сону шипит вместе с ним, только с сожалением, и дует тёплым воздухом изо рта на ранку, приближаясь ещё ближе лицом. Чонвон ловит сожалеющее выражение и возвращается на место, чувствуя, как непозволительно близко лицо друга к его лицу, но все ещё не так, как могло бы быть не будь младший половой тряпкой.       — Боже, здесь тоже и зачем ты только полез к нему, — с горечью вздыхает Ким, когда замечает под красной чёлкой — недавний эксперимент с ядреным тоником — ещё одну царапину, намного меньше и не такую глубокую как на скуле и брови, которую он раньше обработал, но все ещё слишком заметную на бронзовой коже младшего.       — И полез, — буркнул Ян, надувая губы и сверкая чёрными глазами опалами на Сону, — как тот урод вообще посмел лапать твои бёдра и жопку, — Чонвон при этом смял пальцами виновниц его драки, так как руки его находились на бёдрах старшего, придерживаясь за них и запрокидывая голову для Сону, который проявлял заботу над его ранами.       — Совсем не причина бросаться на альфу, Вони, а если бы он тебя серьёзно покалечил, у дурака же силы немерено, — нудящим голосом ворчит Сону, поглаживая не раненые участки чужого лица, скользя по бархатной коже.       — Я, между прочим, ему всё лицо разукрасил и руки его наглые повыкручивал до мышиного писка, — ухмылка появляется на чужом лице, а не раненая бровь приподнимается вверх. Чонвон явно был доволен тем, как проучил альфу, который совсем перестал понимать намёки ещё и начал агриться на словесные замечания, хватая Сону, словно кусок мяса, почти вжимаясь пальцами в нежную драгоценную, словно шёлк, кожу его друга.       — Ещё бы, вас еле разняли, ещё чуть-чуть и от него мокрого места бы не осталось, но, — Сону хоть и говорил с отзеркаленной усмешкой Чонвона, но потом снова надулся и с переживанием, глубоким голосом продолжил, — но ты же омега, зачем так рисковать.       — Ну вот, уже даже от лучшего друга слышу, что я всего лишь омега, чем только эти альфы лучше? Я каждого могу на лопатки уложить, — брови недовольно дергались, а пальцы на чужих бёдрах чуть сжались. Чонвон готов кого угодно побить ради Сону, не важно как он пострадает в ответ, ведь ничего дороже его личного солнышка в жизни не было. Комфорт, честь и счастье Сону для него всегда в приоритете и он не позволит каким-то пьяным и наглым дуракам посягать на это.       — В том то и дело, что ты лучше в миллион раз этих альф, ты же такой маленький и милый, как у него вообще рука поднялась, — замурлыкал Сону, его уголки губ из напускного недовольства начали ползти вверх, когда он заговорил о друге, чувствуя как щекой Чонвон начал об его руку ластиться, словно большой домашний кот. Сону лишь в ответ пригладил чужую щеку и ушко, взбивая пальчиками яркие локоны.       — Я не только маленький и милый, я ещё и сильный, ловкий, красивый, умный, дерзкий, самый настоящий идеал, и вообще, мне после таких подвигов полагаются поцелуи и приятные слова, а от тебя только нравоучения, — самодовольно выдаёт Чонвон, скользя руками к пояснице Сону, цепляясь за неё пальцами и завлекая красивую талию в кольцо из рук, утыкаясь подбородком в чужой живот, который прикрывала тонкая футболка.       Сону окончательно себе проигрывает, улыбается во все зубы, пропуская тихий смешок и сияет янтарными глазами. И Чонвон погибает от того света, который приносит его улыбка. Когда старший улыбается где-то во вселенной рождаются звёзды и новые галактики, в параллельных мирах случаются невероятные вещи, а вокруг Чонвона будто клубится магия. Нет ничего лучше улыбки Сону, такой настоящей, яркой, которая трогает до глубины души и Ян уже сам не контролирует себя, тоже улыбается как чеширский кот, чувствуя как в груди разливается тепло. И Вон бессилен, его шея уже затекла от того, что он её запрокинул для Сону, но он несмотря на неприятные ощущения все равно тянется к старшему, как цветочек к солнышку, желая получить ещё больше энергии и жизненной силы.       — Да ты у меня самый смелый, сильный и прекрасный друг.       Сону такой красивый, снова думает Ян, у него невероятное лицо, глаза и нос, и его щёчки, которые превращаются словно в персики, когда тот сильно улыбается, а его губы — их форма… Какие должно быть у него мягкие губы, точно мягкие и гадать не нужно. Это легко, как трава зелёная, небо голубое, а земля круглая.       Чонвон трётся лицом об мягкий животик, который тут же втягивается и прижимает к себе омегу только сильнее, слышит, как по небольшой гостиной старшего, куда они приехали сразу после драки, разносится звонкий смех хена, который лечит лучше, чем все те мази, что он уже наверняка стёр об одежду Сону. И, возможно, потом последний будет ругаться, но сейчас он смеётся от щекотки и немного сжимается, пытается уйти от прикосновений, но кто отпустит. Чонвон точно не отпустит, он бы Сону к себе металлическими нитями пришил, степлером сверху прикрепил и скотчем для надёжности примотал.       Потому что Сону это любовь, Сону это свет, Сону это жизнь Чонвона с малых лет. Когда у Чонвона ещё сопли под носом висели Сону уже был рядом, отдавал все свои формочки для лепки в песке и кормил сладкими жвачками со вкусом клубники. Всю свою жизнь, которую парень помнит Сону был рядом, всегда. Очень близко к дому, близко к классу, к душе ещё ближе. Они много времени провели вместе. Сону стал частью его семьи, они даже один университет выбрали и жили бы вместе, если бы не родители Яна, которые не отпустили сына на вольные корма.       Чонвону хочется всю жизнь обнимать красивую талию старшего, без стеснения укладывать на неё руки, показывая всем и альфам, и омегам, что только он на это способен. Способен слышать смех Сону всю жизнь, вызывать у него самые красивые улыбки и быть всем в чужих глазах. Заменить папу, маму, брата, сестру, друга, парня, мужа. Быть единственным только для Сону и чтобы Сону был только его. Так эгоистично и по собственнически.       Но ты сам виноват в этом, Сону хен, ты всегда отдавал мне самое лучшее и вёлся на любые просьбы, ставил мои желания выше всего, выращивая в моём теле из зерна эгоизма настоящий цветник.       Чонвон эгоист и собственник, если это касается его омеги.       — Стёр всю мазь, — замечает всё-таки Сону и с цоканьем все же убирает чужое лицо от себя. Крутит его в своих руках, проверяя как сильно пострадала его работа, — оно так никогда не заживёт.       Сону опускается перед Яном на колени, ровняется с ним лицами, их глаза на одном уровне, как и губы, на которые Чонвон смотрит дольше, чем должен был. Хочется просто плюнуть на все это и податься вперед, прикасаясь к самым красивым пухлым устам друга, попробовать уже их вкус, оставить на них свой, ощутить форму и запомнить как самый важный момент в жизни. Но он не может наплевать на их дружбу длиной в тринадцать лет… не на Сону. Чонвон эгоист, но он не обижает Кима и не позволит хоть тени обиды застыть между ними.       — В детстве ты целовал мои раны, чтобы они быстрее заживали, — и это правда, одни из самых лучших детских воспоминаний были связаны у Чонвона с теми днями, когда он как неуклюжий пингвин падал с велика или дерева, или царапался об колючие розы в саду Кима. Потому что потом Сону, как настоящий врач всех дворовых котиков и собачек — Чонвона он относил к котикам -, рвал листочки с первого попавшегося дерева и принимался лечить пострадавшие участки кожи. Тогда ещё маленькие губы Сону нежно касались раненых участков, а после на них оказывались листочки. Чонвон тогда горел круглыми ещё совсем детскими щеками и словно дикий зверёк смотрел во все глаза на мальчика. Тем не менее, ранки и вправду затягивались быстро и это ещё одно подтверждение того, что Сону как лекарство для Яна.       — Ты уже давно не маленький, чтобы в такое верить, — снова улыбается Сону и втаптывающими движениями немного разравнивает остатки мази по всем ранам, смотрит куда-то в лицо избегая глаз, но все ещё близко, от чего Чонвон может почувствовать тёплое дыхание друга на своей коже.       — Но это же работ-       И не успевает Чонвон договорить, как к нему неожиданно ещё больше приближаются и касаются теми самыми розовыми, будто пионы, губами к царапине на скуле. У Сону на губах остается горьковатый привкус, но он снова чмокает щеку не прям в рану, а около. И Вон даже не видит, но чувствует как губы хена тянутся в улыбке прям на его коже.       — Чтобы ты потом не говорил, что пострадал из-за меня, а я даже не вылечил тебя, — голос Сону переходит на совсем шёпот, пока он раз за разом целует чужое лицо в тех местах, где остались следы ночной драки. А Чонвон цепляется пальцами за обивку дивана, чуть прикрывая глаза и не веря, что это всё-таки происходит. Касания Сону, словно ему по лицу проводят лепестком розочки, так приятно, щекотно и до спазма в животе хорошо, до теплоты в груди прекрасно.       Как бы остановить время в этом моменте и поставить на повтор. Чонвон уверен, что готов всю жизнь так провести, чувствуя эти лёгкие, как крылья бабочки касания. Такие невесомые, дружеские, но тёплые, с чувствами. Сону всегда с чувствами, нет ничего, что бы он не пропустил через себя. Каждую эмоцию он бережно выращивает в своём сердце из-за чего они словно фейерверк в ночном небе — привлекают кучу взглядов, цепляют красотой и глаз оторвать невозможно. Если говорить о Сону, то это о чувствах, о любви, о самом прекрасном.       — Сону, — когда старший отодвигается, опуская глаза, Чонвон неожиданно тянется за ним, хватая рукой за шею, такую тонкую и длинную. Воздух рвано вырывается из его рта, когда он встречается с чужим улыбающимся взглядом.       Чонвон запинается, не может сказать и слова, ведь в глазах Сону столько всего: там целая вселенная и рушить её глупым признанием так не хочется. Сону же чуть сдержанней улыбается одними уголками губ и гладит его по бёдру, обтянутому темной джинсой, якобы показывая, что все хорошо, что ничего такого не случилось, что Чонвон его хороший друг. А Чонвона уже тошнит от определения «друг», уже невыносимо слышать даже «лучший друг», его и шутливое где-то вычитанное на сайте старшим «соулмейт» не устраивает, потому что он так проебался, по всем законам, правилам, и вообще, жизни своей. Потому что он не может быть уже другом, просто омегой, мальчиком со двора, в котором они росли. И спроси у кого угодно, кто они друг для друга, все в один голос скажут, что друзья - просто омеги.       Друзья, а Чонвону от этого взвыть хочется, потому что они лишь омеги, рождённые для альф, которые должны беречь красоту, создавать семейный очаг и рожать щенят от сильных и нахальных альф, как тот, с которым сегодня дрался Чонвон. Но где-то есть брешь, прореха для «неправильных» и «не таких», как вот Чонвон, которые имея вторичный пол омеги, к такому же омеге тянется, его поцелуев желает, его нутро мечтает ощутить, ему метку оставить и запахом своим накрыть, спрятав ото всех. А грешнее это становится тогда, когда это мерзкое «лучшие друзья» в голове всплывает. Как нож в спину старшего, как предательство, если он ответного не чувствует. Чонвон уверен, если бы Сону хоть на один процент чувствовал то, что он к старшему, он бы задохнулся в той любви, что он в своем сердце хранит.       Они, конечно, друзья, самые близкие друг для друга, знающие все секреты, привычки и черты, но Чонвон видимо импостер, который только притворяется мирным жителем, но возможно ли лгать всю жизнь, ещё и самому любимому человеку?       — Спасибо тебе, Чонвони, — в итоге сменив улыбку на серьёзное выражение лица, говорит Сону, — ты всегда меня оберегаешь. С тобой мне никогда страшно не будет, ты правда самый лучший.       Эти слова бьют Чонвону такую пощёчину, до привкуса крови в пересохшем рту, до следов полумесяца от ногтей на кожаной обивке дивана.       — Я ради тебя на все готов, тебе не стоит благодарить, я же…       Чонвон опускает глаза, чувствуя, как они слезятся, точно от усталости, могут же глаза слезиться из-за усталости. Усталости от всей этой ситуации, от того, как давно Чонвон в себе носит все эти чувства к старшему.       — Эй, Вони, ты чего, ты что смущаешься? — по-доброму тянет Сону и теперь сам обнимает парня, пытаясь заглянуть ему в лицо. — Не говори, что ты тронут до слёз.       — Ты просто такое говорить начал, — берёт себя в руки Чонвон, даже носом не шмыгает, сразу возвращая себе свою обычную, чуть нахальную и наглую, форму, которая проявляется в ухмылке на лице, хоть то и залито краской, почти в цвет выкрашенных волос.       — Ах, а как ты всегда говоришь! Помнишь в средней школе ты рассказывал мне про секс, начитавшись форумов, а потом притащил ту флешку ко мне домой и заставлял посмотреть порнуху, — и Сону так собой доволен, так смеётся с чужих поджатых в неловкости губ.        — «Сонуя, нам уже пятнадцать, мы должны понимать, что это такое, вот ты намокнешь когда-то и не поймёшь, что с этим делать…» — передразнивает Сону, продолжая стебаться над другом, и как только так точно запомнил тот неловкий, но очень личный разговор.       — Ну хватит, — ноет Ян, отворачивая смущенное лицо, тогда был их первый не совсем детский разговор, первый опыт просмотра контента восемнадцать плюс, первые эмоции от взрослых вещей. Чонвон до сих пор помнит красные щеки Сону и зажмуренные глаза на «особо неприятных моментах», как тогда говорил юный омега. Но, тем не менее, помнит и как чужие пальцы сжимали его, как их бёдра были прижаты друг к другу на полу, где они сидели в тёмной спальне старшего, под закрытой дверью и выключенным светом, чтобы никому не попасться с подобным. Помнит как впервые действительно намок, наблюдая не за действиями на компе, а за тем, как участилось дыхание старшего, как поджались его пальцы на подобранных ногах, как Сону кусал губы и пытался сжаться до микро комочка. Чонвон так же помнит как через футболку Сону виднелись торчащие соски и как он сам бежал домой скомкано попрощавшись, глотая всхлипы и чувствуя, как всё напрягается внизу живота, как требует внимания и ласки, когда перед глазами были те самые покусанные губы и красивая грудь хена с торчащими, как две кнопочки, сосками. Неловкое воспоминание, но опять же только их, и пусть они хоть сто раз будут странными и ненормальными, Чонвон их в своём архиве памяти в алфавитном порядке хранит по годам, ему кажется, что он все о Сону помнит. И его детство, и юность, а теперь и зрелость, перед ним сидит давно раскрывшийся взрослый омега, самый прекрасный из всех, кого Чонвон встречал.       У Сону талия как песочные часы: узкая и изогнутая, а животик мягкий и только на него омега часто жалуется, пытается втягивать и носить джинсы с высокой талией, но и его Чонвон обожает до такой степени, что целовал бы и нежил каждый день. У Сону, как говорят языкастые одногруппники альфы, ноги от ушей, бёдра — огонь, задавить можно, и задница шикарная, особенно в тех серых джинсах, что точно по ногам хена сшиты. И Чонвон может ненавидеть всех, когда слышит как его хена обсуждают, но и сделать ничего не может, а предъявить тем более, ведь правду говорят, хоть и жаргоном, но так и есть. Фигура Сону нравится похоже всем, кроме него самого.       А его лицо… его словно нарисованный искусным художником профиль, его глаза лисицы, его губы куколки. Сону прекрасен и внутри, и снаружи. И Чонвон соврет, если скажет, что не представлял эти губы между своих бёдер; нагло обманет, если скажет, что не мечтал хватать Сону за талию и бёдра влажными ладошками, насаживая его на себя. Будет просто лгун года, если заявит, что не представлял вместо собственной руки, ласкающей свой член, тугие мокрые стенки хена, выделяющие пахучую смазку и сжимающее его до звёзд в глазах. Он мечтал о длинных пальцах Сону, когда проказничал с собой в те редкие дни, когда оставался дома один, он вгонял пальцы так глубоко, выворачивая руку до судороги, чтобы достать максимально глубже и кончить с именем старшего на губах. Представлял как хен мог бы проникнуть в него языком или своим членом. Чонвон когда-то читал соответствующие статьи и между омегами проникновение тоже возможно, было бы желание. Желания в Чонвоне хоть отбавляй, его бы и на Сону хватило, да только они лучшие друзья, а лучшие друзья не занимаются сексом, не ласкают друг друга самым интимным образом, не шепчут имена чужие в предоргазменных агониях. Чонвон не один свой раз без лица Сону под закрытыми глазами и его именем на губах не провел. Невыносимо стыдно перед старшим, но и перед собой как-то уже неудобно.       Ким поднимается с колен, видимо его ноги затекли. Он собирает всё чем пользовался, когда обрабатывал раны в небольшую аптечку и забрав коробочку идёт прятать её в полку около телевизора, нагибаясь из-за чего прекрасная жопка хена, на которую сегодня позарились чужие руки, выпячивается перед Чонвоном. Сону даже не представляет сколько в Яне терпения и самоконтроля, если он столько раз себя уже сдерживал.       Очень часто на самом деле… Когда они промокли под дождём и полупрозрачная блузка старшего совсем будто исчезала с чужого тела, являя розовые ореолы и крохотные жемчужинки сосков. Когда Сону в период течек зовёт Чонвона к себе и обнимает все время как живую игрушку, истекая смазкой и хныкая от неприятных ощущений. Когда без стеснения снимает всю одежду, оставаясь — Слава Богу — в одном нижнем белье, переодеваясь или примеряя какую-то одежду. Много раз. И Чонвон железный, алмаз просто, раз все ещё не позволил себе и капли того, что мечтал сделать со старшим.       И вот сейчас снова, снова все закончится так и не начавшись… Сону обязательно отправит его в душ, приготовит им спальное место, ведь в ночь он своего маленького друга точно не отпустит и они будут спать на одной кровати, как и всегда. А в квартире жарко и, возможно, Сону накинет на себя лишь спальную футболку или тонкий халат, который обязательно развяжется, ведь Сону всегда ворочается. И Чонвон будет обнимать ничего не подозревающего хена и мечтать прикоснуться к гладкой коже по другому, нарушить её белизну своими зубами, пометить, поцеловать, укусить. И он снова будет так слаб, подавлен и уничтожен, но в то же время самый счастливый, ведь у него есть хотя бы это.       — И всё-таки, твои вечные секции по карате и борьбе не прошли даром, альфа который оттащил тебя от того бедолаги сказал, что у него сто процентов сломан нос, эх, теперь я переживаю, чтобы он в полицию не пошёл, — вздохнул Сону, серьёзно нахмурив брови. Чонвон же горделиво расправил и без того широкие плечи, выпячивая грудь и выгибая брови.       — Ещё бы, если бы он мне подножку не поставил, на мне даже и царапин не было, — улыбается, — а за полицию не волнуйся. Ни один альфа не пойдёт с заявлением о том, что его побил омега, а если и пойдёт, на это даже дело не заведут, ведь пустяковая ситуация, а за нос не переживай, может перестанет всех первых попавшихся омег обнюхивать.       Сону лишь снова вздыхает, складывая руки на груди и смотрит с нежностью на младшего, который будто глупый подросток в его глазах.       — Мне даже и добавить нечего.       — И не нужно, — хмыкает Ян и стучит ладошкой по дивану рядом с собой, приглашая Сону присесть.       — Лучше иди в душ, я пока нам постелю, — и действительно идёт в спальню, все как Чонвон и предполагал. Ну уж нет, так быстро он не хочет лишаться заботы, он, между прочим, заслужил намного больше.       — Ой-ой-ой! — Восклицает Чонвон, привлекая внимание Сону, который недоверчиво оборачивается через плечо и все же идёт к другу на диване, снова опускаясь перед ним на колени.       — Что случилось? — С морем беспокойства и каплей недоверия, Чонвон бы местами поменял для правды, но это же Сону, он даже если Чонвон о скрепку порежется ему настоящий медосмотр устроит, — что-то ещё болит?       — Кажется, я руку потянул, не могу поднять, — и Чонвон почти не лукавит, рука и вправду побаливает из-за резкого удара в чужое лицо, но явно не до такой степени.       — Ох, бедный, сильно? Точно руку поднять не можешь? — Сону ощупал пальчиками прикрытый длинным рукавом кофты бицепс, поднимая глаза на Чонвона.       — Нет, поможешь снять? — Чонвон тянет свою кофту и Сону правда помогает, аккуратно берёт её за горловину и поднимается с колен, попутно снимая вещь, бережно её откладывая на диван, гулко глотая слишком большое скопление слюны во рту.       Чонвон всегда был любителем культур и не огородных явно. Широкий крепкий разворот плечей невероятно подходил медовой коже, а узкий торс был усыпан шестью кубиками идеально пропорциональными между собой с чёткими линиями и углами, рёбра тоже прекрасно виднелись сквозь тонкую кожу, и это младший был в расслабленном состоянии, что же бывает, когда он напрягается. Когда напрягает пресс и руки, когда разворачивает широкую грудь, как вероятно приятно откидываться на него и проводить пальцами по рельефу. Сону подвисает, чувствует, как щёки снова краснеют и пытается убрать взгляд с чужого тела, да только Чонвон замечает этот взгляд с первых секунд.       — Скажи, Сонуя, что не каждый альфа может похвастаться таким телом, — и бьёт явно в точку, раз Ким дёргается от этих слов, стыдливо поджимая губы и опуская глаза ещё ниже.       — Боже, кто ты такой и что ты сделал с тем милым Чонвоном, который был здесь пять минут назад? — Бурчит Сону больше от смущения и поднимается, точно желает уйти в спальню, но только Чонвон теперь встает следом.        — Ах, Сонуя хен, ну не куксись ты, я же просто шучу, конечно, я знаю, что тебе не нравится мое тело, не переживай так.       И Чонвон хватает старшего в тиски, дружеские по его меркам, сжимая руки и узкую спину, прикасаясь обнаженной грудью к чужой. И Сону должен посмеяться или закатить глаза, фыркнуть или попытаться выбраться из удушающих объятий, но точно не стоять как олень в свете фар, поражённо разинув глаза и стыдливо прикусив губу. И пусть Сону хоть сто раз друг и соулмейт, но когда к нему прижимается такое красивое невероятно горячее тело, когда любимые хитрые, словно кошачьи глаза смотрят так ровно в душу, ноги сами по себе подкашиваются, а сердце заходится в бешеном темпе.       Чонвон и сам поражённо замирает, чувствует через тонкую ткань футболки, а также свои и чужие рёбра, как барабанит любимое сердце, прямо в унисон с его и ловит этот рваный вздох и пугливый взгляд. Собственная уверенность появляется откуда-то с воздуха не иначе, раз Чонвон позволяет себе так по блядски ухмыльнуться и спустить руки на всю ту же красивую талию и поясницу, удерживая Сону в одном положении и прижимаясь своим пахом к его, игриво потираясь и прямо так демонстрируя чуть удлинившиеся клыки.       И это уже не шутки, не просто игры, не прикол, это прямое заявление и Чонвону кажется, что прозрачнее намёка не существует, если и с него Сону спрыгнет, то все его грёзы, мечты и надежды можно смело отправлять в мусорный бак. Но Сону не спешит уходить или переводить всё в шутку, его взгляд потерянный, но осознанный, его движения неуверенные, но чётко выверенные.       Ким на пробу тоже трётся своим тазом об пах младшего, чуть сгибая колени и разгибая, хватаясь за горячую кожу на плечах Яна подрагивающими пальцами. Чонвон на это лишь приоткрывает губки и тяжело вздыхает, пытается контролировать себя из-за такого сильного сближения их тел, которые словно в один организм собираются. В голове какая-то каша из мыслей и желаний, в животе явно бабочки на родео, а в сердце будто дамба рванула, будто динамит подожгли и сейчас там фонтан из чувств похлеще, чем воды в Ниагарском.       — Сонуя, ты это правда? — удаётся выжать Чонвону, пока старший снова не толкается своими бедрами в его, ещё крепче прижимаясь пахом и стимулируя очень чувствительный в данный момент член младшего, который будто в морской узел завязывается.       — Я не знаю… да, то есть нет… короче мне очень нравится, — и Чонвон слышит как опускается последний рычаг, который его удерживал, как падает его самообладание, словно гильотина острым лезвием рубает по последним нервам. У Сону глаза большие расширенные и кажутся расфокусированными, словно в молочном тумане и губы такие влажные от розового языка, который часто появляется между, смачивая их слюной.       И Чонвон ловит себя на том, что дышит словно дикий зверь после бега, что грудная клетка часто толкает в грудь старшего, что он вот-вот и разлетится на миллионы атомов.       — А если я-       — Да, да, ты можешь все, — и то как резко его перебил Сону, как безоговорочно разрешил ему сделать то, о чём даже не услышал, с какой мольбой в глазах, вцепившись в чужие плечи, по новой бьют Чонвона сильнее, чем альфа с которым он дрался. Самообладания не хватает ни на что и оно впервые отходит на второй план.       Чонвон опускается губами на приоткрытые губы Сону, чуть не умирая лишь от одного ощущения нежных мягких — как он и думал — уст на своих. Сону, хоть и был готов к такому, поражённо охает, но не отстраняется ни на сантиметр, наоборот, жмется сильнее, словно врасти в Яна хочет. Чонвон поднимает руку с талии хена, хватая того за шею и затылок, надавливая на него, поворачивая так, как вздумается, чтобы углубить поцелуй и найти для обоих удобный угол. Между их губами что-то хлюпает и это явно от несдержанности обоих, словно сладкоежки на воздержании они дорвались до пломбирного торта и сейчас пытаются его засунуть в себя целиком, чтобы удовлетворить то чувство голода, которое висело на их плечах железными оковами. Но им и миллиона поцелуев не хватит, чтобы утолить голод, который они вырастили за все тринадцать лет дружбы.       — И как давно ты? — отодвигает Сону за щеки от себя лишь на один сантиметр, шепчет почти в самые чуть припухшие губы своими, которые соединяют тонкие и слабые ниточки слюны. Сону же рядом задыхается, ловит воздух и желает снова вернуться к чужим губам, если бы не хватка младшего на лице, он бы так и сделал.       Поднимая заплывшие желанием и плёнкой из слёз глаза на друга, Ким лишь тянет уголки губ вверх и скользит ладонями по широкой спине, по памяти и ощущениям обводит каждую родинку на чужом теле.       — Все тринадцать лет, с того самого дня, как тебе все свои игрушки отдал. Ты не знал, но я к ним ещё и сердце своё тогда добавил, — Чонвону хотелось стукнуться да побольнее лбом об стенку, но он сглатывает острый ком и лишь сталкивается со лбом Сону, чуть кривится, ведь рана на брови все ещё слишком живая и чувствительная, но не отходит. Сону тычется своим носиком в чужой, трётся им как верный щенок и ползёт руками выше, зарывается пальцами в коротко выстриженный затылок, с которого уже капельки пота по спине катятся от накала чувств и необъяснимой духоты.       — Ты самое дорогое, что есть в моей жизни. Самый-самый, хен, — шепчет Чонвон, он не верит в происходящее, правда.       Чонвон, ты просто спишь, видимо тот альфа всё-таки хорошо тебя стукнул,— кричит сознание.       Но Сону первый тянется к его губам, прямо в них шепчет что-то неразборчиво и лижет прикрытые губы, пару раз заходит горячим языком в чужой рот без сопротивлений, сразу же сталкиваясь с владельцем места. И Чонвон клянётся, что в его жизни горячее и чувственнее поцелуя не было, никто ему так рот не вылизывал, никто собственный язык чуть ли в глотку не втрахивал и не тёрся об него так откровенно пошло по уже вставшему и торчащему сквозь джинсы члену, вызывая не только дрожь в коленках, но и дикую влагу между ягодиц.       Чонвон совсем себя отпускает, вместо контроля своего тела, он берёт контроль над телом Сону, хватаясь пальцами за пухлые половинки старшего, сминая их в нежно-грубых объятиях ладонями, и пытается закинуть чужие бёдра к себе на талию. Сону сначала не поддаётся, боится, что они с Яном рухнут, как только он отнимет ноги от пола, но под чужим напором и рокочущим рычанием прямо в рот, он все же закидывает поочерёдно обе ноги на талию, пока Чонвон держит его под ягодицами.       Угол поцелуя меняется, теперь Сону дразнится, поднимая голову выше из-за чего Чонвон не достаёт, но это не расстраивает его сильно, ведь с поднятой до потолка головой открывается его любимая девственно белоснежная шея. Чонвон прижимается носом к той пахучей железе, что на шейке и тянет сладкий любимый с детства аромат персиков. Сону всхлипывает, когда чувствует как чужие губы присасываются прямо к этой железе, как вакуум, после которого остается заметный красный след.       Они будто в лихорадке, будто под какими-то препаратами, беспорядочно, мокро, грязно, жадно. Чонвону еле хватает сил успевать за старшим, который словно змей искуситель трётся об живот своим членом и начинает воздействовать голосом, то тихо постанывая прямо в чужой рот, то беспорядочно шепча имя Чонвона. И это становится последней каплей.       Чонвон несёт уже разомлевшего старшего в спальню, осторожно опуская того на поверхность, не прекращая словно кошачьи поцелуи в чужой рот и лицо, нависая сверху и ставит себе за цель избавиться от одежды как можно скорее. Сону тоже с этим согласен, раз в такт движениям Чонвона начинает расстегивать его ремень, то и дело потирая ладонью прямо по торчащей ширинке, вызывая шипение и глухие рыки.       — Я когда-то читал в одной статье, что омеги тоже способны вставить, — в заплывших возбуждением глазах Сону сияет предвкушающий азарт, когда он поднимает руки и напрягает мышцы живота, чтобы приподняться и помочь младшему стянуть с себя футболку.       — Ты и об этом уже узнал? — поражается Сону, комкая в ладошках плед, которым была застелена кровать. Чонвон над ним точно издевается, целует-лижет мягкий втянутый животик, рисует круги кончиком языка, присасывается к коже и даже царапает клыками, параллельно руками стаскивая с Сону джинсы, которые тяжело поддаются.       — Я знаю, где омегам можно обручиться, какая страна самая лучшая для жизни однополых пар и как провести зачатие без активных сперматозоидов, я уже даже счёт в банке открыл на эту процедуру, — Чонвон не врёт, правда открыл, правда узнавал, правда строил свою мечту и подкармливал надежду. Он действительно уже все придумал и ему не верится, что это может стать реальностью. Сону тихо хихикает, на самом деле очень поражённый таким рвением младшего, но мыслить адекватно и воспринимать что-то больше трёх слов тяжело, когда Чонвон цепляет пальцами резинку чёрных трусиков и тянет их вниз, освобождая уже полувставший небольшой сочащийся смазкой член.       Воздух в комнате раскалённый, но во рту младшего какой-то вулкан, Сону вздрагивает, когда его обхватывают сочные губы. Чонвон сразу вбирает максимально глубоко, медленно опускаясь и поднимаясь. Член аккуратно переходит за щеку и позже освобождается от жара рта ещё более возбужденным. Чонвон сосёт, лижет, целует, надавливает на уретру и причмокивает на стволе губами, посылает вибрации из горла. Сону мечется головой по кровати, поджимает пальцы на ногах и тихо стонет.       — Чонвона-а, — тихо шепчет Сону чуть охрипшим голосом, вплетая пальцы в яркие волосы, которые, словно перьевая кисточка, щекочат низ живота и тазовые косточки старшего, — с-сумасшедший. А-ах.       Сону течет сильно, плед под ним уже впитывает пахучую смазку, а колечко мышц пульсирует, желает затянуть туда что-нибудь: член, пальцы, язык. Ян отрывается от своего дела, смотрит на покрасневшего старшего с лукавой улыбкой и приподнимается выше, ведь Сону так тянется к нему руками и просит поцелуй. И он нежный, влажный очень, с соленоватым вкусом из-за предсеменной жидкости, но с таким спектром чувств.       — Что ты там говорил о сексе между омегами? — хрипит Сону и разводит ноги шире, обнимая бёдрами талию Яна.       — Я могу тебя так вылизать, что искры из глаз посыпятся, — и это даже не предложение, ответ на него не требуется. Чонвон вылижет, до искр, как и обещал. И подсадит на свой язык во всех смыслах, настолько, что Сону пожизненную подписку оформит.       — Боже. Да-а.       И они позже воспользуются некоторыми банковскими счетами, но проведут операцию оплаты они пока не за оплодотворение, а покупку на секс-шоп сайте. С курьерской доставкой, конечно же.