Никуда и некуда

      Кейтлин не из тех, кто слушает преподавателей вполуха, лишь изредка делая заметки в блокноте — обрубком услышанного в попытках создать видимость. Она никогда и не смахивала на кого-то вроде Линдси Грейсон: та вовсе ничего не делает, почти демонстративно надув в скуке блёстко-нюдовые губы и рассматривая свой свежий, отливающий бензиновыми разводами гель-лак на ногтях. Но иной раз настолько невыносимо: ранним утром первой пары, с остывшим кофе в стакане, заливающим аудиторию солнцем — ярким, болезненно прикрывающим сонные веки, что Кейтлин сдаётся и почти не слушает. Мисс Флетчер, прохаживающаяся туда-сюда, заводит руки за спину, пиджак скатывается, собирается складками, она сцепляет ладони и что-то говорит, но Кейтлин не слышит, что.       Пальцы оглаживают гладкие бока телефона, лежащего в кармане ветровки. Мысли ворочаются несмело, с отзвуком тревоги, и Кейтлин кажется, что что-то не так. На деле — всё не так. Всё не так с Диланом.       На её сообщения он ответил поздней ночью, отмахнувшись: «да я в порядке, Кейтлин, просто накрыло в моменте» и «просто устаю, ты же знаешь, как это всё» — и ведь просто, но просто не было.       Неубедительно почти настолько же, как Джейкоб, пытавшийся скрыть от неё свою влюблённость в Шерил Ричардс в девятом классе и разрыв с Эммой два месяца назад. Он всегда норовил что-то утаить — что-то, от чего было больно, неприятно или стыдно, но Кейтлин знала его, как облупленного, и чуяла брехню за версту. Поэтому ранним солнечным утром на парковке у госпиталя Норт-Крика Кейтлин узнала и то, что именно из-за Джейкоба они не смогли уехать из «Хэкеттс Куори» в срок.       Джейкобу повезло, что узнала это именно она. Будь на её месте кто-то ещё, он бы не отделался мимолётной обидой, а о прощении не шло бы и речи. Но легко не было, Кейтлин долго не могла смириться: смириться с тем, что едва не погибла, что едва не погиб и сам Джейк. Смириться с мыслью, что мчись они в тот вечер по хайвэю до пригородной станции, Дилан бы сейчас наверняка учился в колледже, зубрил квантовую физику и даже не подозревал, что мог остаться без руки. А потом Кейтлин думала, что сложись всё так, и Дилана бы просто не было. У неё, с ней, сейчас.       Их нельзя было назвать друзьями. Лагерная смена шла своим чередом: они коротали свободные часы за настолками, невсерьёз переругивались, изредка курили после отбоя на озере и много шутили. В общем, ладили. Так же, как ладили со всеми остальными. Временами Дилан даже раздражал — изредка, в интонации, голосе, взгляде или мимолётном движении Кейтлин чувствовала фальшь, а больше, чем попытки что-то скрыть, Кейтлин не нравились попытки её надурить — притворством или напускным шутовством.       Но потом было неважно: потом была долгая ночь, чёрный лес, запах застоялой крови и лица — белые, как первый снег, но живые. И это всё, что имело значение. Кейтлин правда старалась — позаботиться о Нике, утешить Эби, отыскать Джейка и Эмму, защитить их всех — одна, наперевес с дробовиком, маленькая, бойкая и бесстрашная — против всего «Хэкеттс Куори». А потом их стало двое.       Только Дилан был измождённым, обескровленным и совсем не бесстрашным. Но Дилан пошёл за ней, пошёл с ней. И сблизили их не два месяца, а часы перед рассветом — так бывает, когда ты пытаешься выжить среди нечисти прямиком из «Сверхъестественного». Будь у них Импала и багажник, забитый серебром, было бы проще.       Но были только Кейтлин и Дилан, сведенные одиночеством. И имя одиночеству — Райан.       — Не хочешь после занятий смотаться на Джеймса Бонда? — шепчет ей на ухо Линдси, и Кейтлин подпрыгивает от неожиданности.       — Чёрт бы тебя побрал!.. — гневно шипит она в чужое лицо.       — Что? — Линдси растерянно хлопает глазами. — Тебе так не нравится Джеймс Бонд?       — Обсудим это тогда, когда занятия кончатся, — отрезает Кейтлин раздражённо, и смотрит так, что всякое желание продолжить разговор у Линдси отпадает.       Кейтлин подносит ладонь к лицу, немного нервно смяв пальцами подбородок. Глаза её скользят по спине мисс Флетчер, расчёркивающую чёрным маркером белую гладь доски. А потом она, всё же не выдержав, украдкой достаёт телефон под партой, открывает диалог и быстро пишет:       «В последний раз тебя так сильно расстроил разговор о НЁМ. Только не говори, что это связано с НИМ, и что ОН всё ещё тебя расстраивает. ОТВЕТЬ МНЕ Я ВОЛНУЮСЬ НЕ БУДЬ МУДАКОМ».              И это, пожалуй, одно из тех редких сообщений, которое Дилан получать не хочет. Но несмотря на то, что он чувствует, как в кармане коротко вибрирует телефон, доставать его не спешит.       «Так и не научился не расходиться по швам» — пропевают «Дюран Дюран» на фоне, пока машина стоит на повороте.       Дилан на манер Тины закатывает глаза.       «Не могу поверить, что ты разбиваешь моё сердце на части…» — допевают «Дюран Дюран», когда папа трогается вправо, прогудев подрезавшей их грязно-белой «Киа Рио».       В эту самую минуту Дилан жалеет, что согласился себя подвезти. Не пришлось бы тесниться в компактной отцовской «Тойоте», где его ногам всегда тесно, где пахнет крепкой древесиной и смолой — любимым отцовским ароматизатором, где играет — будь он проклят — любимый отцовский «Дюран Дюран», и где он сам — сосредоточенный на дороге и скорбно-молчаливый. Эта самая скорбь не сходит с его лица с того момента, как он увидел Дилана в госпитале Норт-Крика: едва отошедшего от наркоза, с гурьбой спутанных мыслей в голове, без руки.       Папа никогда не отличался болтливостью, говорил только по делу — коротко, чётко, обдумав каждое слово. Но не скупился на эмоции, и мысли его всегда отражались на лице — и Дилан видел, стоило ему подойти ближе и положить ладонь на накрахмаленные простыни, видел надлом. У папы было его, Дилана, лицо, но без юношеской мягкости, с чёткой линией подбородка, остротой скул, глубоким светлым взглядом. И было это — тяжёлое, душное, обречённое. Это — когда ты хоронишь морскую свинку в обувной коробке на заднем дворе, а тебе восемь. Это — когда тебе говорят, что тётушка Жаклин из Сент-Луиса не приедет на рождество, тётушка Жаклин заболела, но тебе двенадцать, и ты всё понимаешь. Это — когда тебе говорят, что твой совершенно здоровый девятнадцатилетний сын, окончивший школу с отличием, теперь безрукий инвалид и не пойдёт в колледж, о котором мечтал, а тебе сорок шесть и ты не знаешь, что со всем этим делать.       — Хорошего дня, сынок, — говорит папа, остановив машину у обочины.       Улыбка на его губах ломкая и неуверенная.       — Да, пап, тебе тоже, — бросает Дилан, провожаемый отцовским взглядом и голосом Саймона Ле Бона в спину.       Холодное солнце оглаживает его затылок, слепит, стоит повернуть голову на взвизгнувшую шинами об асфальт машину. Он видит только край черного багажника, а затем и тот скрывается за пышными кустами можжевельника.       Дилан делает вдох: запрелый, как осенний лист, и каплю сырой — ночью прошёл дождь. Утро стоит морозное и свежее, и Дилан, шагнув по сладко хрустнувшей подмёрзшей луже, думает только о том, как хочется закурить. Он окидывает взглядом выкрашенный в синий шлакоблок, широкую витрину и вывеску «Книжного места» — слегка потёртую и выцветшую.       Но Дилан не курит, а Тина придёт только к полудню, так что он, всё такой же нервный и раздражённый, запальчиво открывает подсобную дверь и входит внутрь. До начала смены занимается привычными вещами: цепляет рюкзак с джинсовкой на крючок, долго моет руки, зачёсывает пальцами волосы вбок и выходит в зал.       Такие моменты Дилану на самом деле нравятся: раннее утро, тишина и одиночество среди книжных стеллажей. Через стёкла рвётся солнце, застывшее и яркое, мягко укрывая тёмный паркет. Пахнет бумагой и пылью. Уютно настолько, что щемит за рёбрами — невнятной нежностью.       И, может, этого хватило бы, чтобы начать рабочий день с лёгким сердцем и ясной головой, но задний карман джинсов ощутимо оттягивает телефон, а за ним не отвеченные сообщения, а за ними — ворох-ватага мыслей, от которых, по-хорошему, никуда не деться. И всё-таки.       Утром Дилан думает только о работе: он проверяет кассу, открывает магазин и принимается перекладывать книги — Сидни просила его убрать с витрины те, что и так хорошо продаются, и заменить на бульварное чтиво — глядишь, и зацепит чей-то взгляд скидкой, а не содержимым.       Этим он и занимается, пару раз отвлекаясь на студентку местного колледжа, запыхавшуюся и рассеянную — она покупает бумагу, скетчбук и пачку мягких карандашей. А ещё смотрит на него во все глаза — вернее, на его руку, но во взгляде только любопытство, и Дилана это не нервирует настолько, чтобы не пожелать ей хорошего дня. Уже когда он переклеивает ценники, приходится то и дело оборачиваться на женщину в красной шляпке и красном пальто, торчащую между стеллажами добрых двадцать минут.       — Мэм, вам нужна помощь? — спрашивает он.       Женщина, придирчиво осмотрев корешок книги, отвечает:       — Нет, спасибо, — а потом добавляет: — На всем бы сэкономить треклятым издательствам, скажите-ка: книжка такая хлипенькая, что ещё немного и развалится прямо в руках.       — Это мягкая обложка, мэм, она потому и дешёвая, — говорит Дилан. — Если хотите, я принесу вам ту же книгу в твёрдом переплёте, там и бумага качественнее.       — Не нужно, не нужно, спасибо.       В итоге покупает она два романа Бертрис Смолл — «Пленница судьбы» и «Рабыня страсти», отчего Дилану немного неловко смотреть ей в глаза.       За этим и минует утро. Солнце на голубом небе уже совсем высоко, улица за стёклами — движимая-слышимая, и Дилан чувствует, что не отказался бы от кофе и, может быть, жирного сэндвича Билли. А затем приходит Тина.       — Ахой, капитан, о, капитан! — говорит она. — Я вот ехала и гадала, почему же ты не надел себе пиратский крюк на руку хотя бы ради забавы?       Дилан, сложивший локти на прилавок, вздыхает.       — Действительно, почему? — ответом. — Как было бы хорошо подцепить этим крюком твою надоедливую задницу и отправить прямиком за сундуком Дейви Джонса.       Тина театрально прикрывает рот ладонью — тёмно-красный, как сочный гранат. Сегодня она одета под Марлу Сингер: в лохматом чёрном полушубке из эко-меха и капроновом платье. Она ступает по доскам массивными берцами — и те жалобно поскрипывают.       — У-у, дела, Дили-бой встал не с той ноги, — подмечает она, подперев кулаком подбородок. — Или не с той руки?       — Мир воистину теряет многое, не слыша твоего искромётного юмора. Возможно, сам Карлин пару раз перевернулся в гробу — от смеха, конечно.       Тина закатывает глаза, и Дилан ей улыбается — злобно, с превосходством.       — Ну что, не притащился же чудак Джо? Не в его стиле донимать тебя каждое утро, — интересуется она.       — Притащилась ты, подруга, и донимаешь меня пиратскими крюками и своей кислой миной, — выходит нешуточно и резко, но Тина и бровью не ведёт — мериться остроумием её любимое занятие.       — Ну хоть кто-то обращает на тебя своё внимание, — бросает она, и у входа в подсобку оборачивается: — Ладно, предлагаю раскурить трубку мира, пока мы не перегрызли друг другу глотки.       Дилана два раза просить не нужно.       — Идёт.       — Ну не идёт у меня, не понимаю я, чем отличается число от цифры! — сокрушается Шон Бейкер.       — Это даже я знаю, — скептично отзывается Линдси Грейсон, затянувшись сладко-персиковым дымом из электронной сигареты.       Кейтлин стоит рядом, скрестив руки на груди, и поглядывает то на выезжающие с парковки машины, то на загорелое лицо Шона Бейкера. Шон — капитан футбольной команды, поступивший в университет исключительно благодаря заслугам в спорте. И Шон её, откровенно говоря, вымораживает. Его глупость, как это иногда бывает, не обладает и толикой очарования, а шутки грязнее и мерзче, чем сортир в придорожной закусочной на трассе шестьдесят девять Индиана-Мичиган.       Поэтому Кейтлин в компании не задерживается, обещается увидеться с Линдси на паре, а сама идёт к фудтраку — за кофе и сырными палочками. Когда она садится на тёплый жёсткий пластиковый стул, делает большой глоток латте и отправляет в рот жареный сыр, то чувствует, как у неё кончается терпение. Панировка колко перекатывается на языке, остаётся в углах губ, и Кейтлин слизывает её вместе с помадой. Смотрит на сидящего за соседним столиком парня, перелистывающего учебник по физике, и достаёт телефон.       Пальцы быстро находят нужный номер, а затем Кейтлин делает ещё один глоток и, поджав губы, слушает гудки. Слушает, кажется, минуту, отстукивает жёлтыми ногтями по белому пластику, но затем всё же слышит нерешительное:       — Кейтлин?..       — Дилан! — рявкает она, едва удержавшись, чтобы не вскочить со стула. — Какого хрена, Дилан? С каких пор мы играем в молчанку, ты ведь в курсе, что я со вчерашнего дня на нервах, но всё равно ведешь себя как придурок! А ещё врёшь ты хуже, чем Джейкоб, так что даже не пытайся юлить и скажи прямо, что стряслось!       Она делает глубокий вдох. Слышит своё зашедшееся сердце и не слышит Дилана. Но потом он всё-таки отзывается:       — Э-э, ну… Бля, Кейтлин, я типа на работе, да и позвонила ты так супер внезапно, я был не готов, слушай, ну, прости меня, ладно? Я собирался написать тебе на обеде, я просто, типа, растерялся, расстроился, разъебался — всё сразу, понимаешь, мне нужно было время, я знаю, что не стоило так… — он осекается, чтобы перевести дыхание. — Не стоило так пропадать и игнорировать твои сообщения, да, прости меня, я знаю, что веду себя как мудак.       Кейтлин сжимает пальцы в кулак, чтобы отчеканить:       — Дилан. Что. Блин. Случилось? — но тут же растерять всякую собранность: — Я переживаю за тебя, придурок! Почему ты пытаешься что-то от меня скрыть, я этого терпеть не могу, мы же друзья!       А затем она слышит, как Дилан выдыхает почти со стоном, и в стоне этом злость, досада и усталость.       — Да не знаю я, что случилось! Я просто в очередной раз почувствовал себя, как дерьмо, и написал тебе, потому что не знал, что с этим сделать, а потом пришёл домой, туда-сюда, и вроде всё уже окей, но потом я беру в руки телефон, а там… — он выдерживает паузу, и Кейтлин хочется фыркнуть. — А там сообщение! Сообщение от Райана! Ну ты прикинь, а? И как я, по-твоему, должен себя чувствовать?       Кейтлин замирает, обхватывая пальцами уже тёплый стакан. Скатывает этикетку и хмыкает. Кейтлин чувствует что-то сродни восторгу: её догадка оказалась верной. А ещё — ярость, и это чувство сильнее.       — Сообщение от Райана? — голос у неё глухой.       — Да, представь себе, написал «привет» и поставил ебучую точку. Человек-загадка, мистер-таинственность! — голос у Дилана высокий и почти истеричный. — И что я должен думать? Это такая услуга, чувство вины, издёвка или всё вместе? Короче… я не стал отвечать. Я, блин, не знаю, что ему ответить на это сраное «привет» и сраную точку, Кейтлин!       — Ну… — тянет Кейтлин, закидывая ногу на ногу, бездумно водя взглядом по белой подошве кроссовки. — Не думал, что можешь ответить «привет» и тоже поставить точку?       — Очень смешно, — тон его сочится желчью. — Может, он и решил, что в этом нет ничего такого, но я, как видишь, нет. Я-то помню, что он тот ещё мудак, и ты тоже.       Ещё бы Кейтлин не помнила. Эта мысль возникла ещё в лагере: мимолётная, но, по правде, безосновательная — Райан просто не обращал на неё внимания. В том смысле, в каком Кейтлин хотелось, но и привлечь его она не стремилась: да, Райан ей нравился, и нравился сильно, но искать взаимность смысла не было. Она всё понимала: ну, стоило ей раз увидеть, как Дилан смотрит на Райана. И как Райан смотрит на Дилана в ответ — то есть, на него он хотя бы смотрел. Даже без извечной скуки и безразличия на своём красивом лице.       А после Райан предпочёл ей поцелуй с Диланом, и Кейтлин почти не думала о своей уязвлённой гордости, только глядела, не отрываясь: на рдяные щёки, беспокойные ноги, бегающий взгляд и глупую улыбку — Дилан был таким счастливым, что сердце окатывало смутной нежностью. Жаль, что Дилан больше так не улыбался.       Потому что Райан ушёл. Ушёл в неизвестность с той, кого едва знал, бросив их всех. А когда вернулся утром — весь в крови, с почти зажившей дырой под ребром и пустым взглядом — обессилено осел на ступенях у подхода к «Хэкеттс Куори» и всё, что выдавил из себя: «Я убил Криса и всю его семью».       Затылок ошпарило холодом, но Кейтлин ничего не сказала.       Потом это и вовсе вылетело из головы, её мотало кубарём туда-сюда: от полицейского участка до больничной палаты, от кофейного автомата до парковки, от разбитого Джейкоба до вновь собранного Дилана. Райана во всём этом не было — только раз она видела его в приёмной, когда они обменивались номерами. На следующий день его выписали, и он исчез.       И всё бы ничего, если бы он не исчез с концами.       Ей не было обидно — обидно было Дилану. Дилан этого не заслужил. Дилан, чудесный Дилан, заслуживал целого мира — или хотя бы не втрескаться так бесповоротно в того, кто этого не оценил.       Кейтлин вздыхает.       — Слушай, прошло ведь два месяца, неужели ты всё ещё так сильно по нему сохнешь? — спрашивает она.       — Что?! — голос у Дилана срывается на фальцет. — Ты что, с ума сошла? Да мне на него насрать, подруга. Мне абсолютно всё равно.       Кейтлин вздыхает ещё раз — тяжелее, выводя пальцем на бедре безочертательные фигуры.       — Да, конечно, Дилан, ты срываешься, морозишься, воспринимаешь «привет» и точку как конец света — и всё это потому, что тебе абсолютно насрать, — а затем добавляет серьёзно: — Ты же понимаешь, что тебе нужно разобраться с этим, и лучше случая не придумаешь — он сам тебе написал.       Дилан на том конце прерывисто дышит, пытаясь найтись с ответом.       — Эй, я на твоей стороне, и вместе мы это переживём, окей? — продолжает она. — Нужно отпускать то, что мешает нам двигаться вперёд. Выскажи этому придурку всё, что думаешь, и почувствуешь себя легче. Да, будет неприятно и всё такое, но без этого никак.       И ведь действительно — никак. Кейтлин права, и Дилан об этом знает. Некуда деться — от разговора, от мыслей, от собственных чувств. Чем дольше бежишь от самого себя, тем тяжелее шлейф — нагнавший в спину, едва не сбивший с ног.       — Конечно, ты права, — соглашается Дилан с неохотой, поджав руку под живот, сверля взглядом край безоблачного неба. — И в какой момент ты стала знать больше, чем я?       Он слышит её смех — хриплый за телефонным шумом, лёгкий.       — Так всегда было. Просто вам, парням, нужно давать фору, чтобы не задеть ваше хрупкое эго.       — Сделаем вид, что ты этого не говорила, — отвечает он с улыбкой. — Мне нужно бежать, сама понимаешь, но я, м-м… напишу тебе вечером, ладно?       — Только попробуй не написать, — грозит Кейтлин. — Всё будет хорошо, Дилан. Ты справишься.       — Спасибо, сестрица, — и едва слышным на конце: — Я это ценю, правда. Извини ещё раз.       А затем — смешок и тишина. Рука, слегка затёкшая, отводит телефон от уха, опускается в карман. Дилан запрокидывает голову, делая вдох, смаргивает с сетчатки солнечные блики — и сердце в груди лёгкое, как сухой кленовый лист.       Конечно, до поры до времени. Ему всё-таки приходится вернуться в магазин, пригладить в подсобке перед зеркалом волосы и лицо — огладить ладонями лоб, сгладить за ним мысли. Пальцы — холодные из силикона, горячие из плоти — ложатся на шею.       Когда он выходит в зал, то самое «до поры до времени» кончается, потому что Тина, раскладывающая чернила и стержни, спрашивает:       — Так что там с Райаном?       Дилан, застыв у прилавка, смотрит на неё неверяще.       — Ты что, подслушивала?       Лицо у неё такое, будто это нечто само собой разумеющееся. Пальцы всё с тем же облупившимся чёрным на ногтях отставляют коробку, взгляд — ещё свежий, со стойкой чернотой на веках, смотрит заинтересованно.       — Ну, я бы хотела, но не оставлять же кассу без присмотра. Это я так, уже в подсобке услышала, как ты надрываешься: Райан!.. Райан!.. — передразнивает она. — И тут всё встало на свои места, Дили-бой.       — Что встало на свои места? — говорить неприятно, но он говорит. — Тина, детка, ты хуже, чем заноза в заднице, ты знаешь? Почему у тебя встаёт на свои места всё, но только не тот факт, что существует то, что тебя вообще никак не касается?       Тина фыркает, делая вдох-шаг, окрылённая и отвратительно довольная. Его слова пролетают мимо её ушей, она оказывается напротив, уперев ладони в края столешницы.       — Потому что в этом поганом городишке не происходит ничего интересного, — легко отвечает она. — Так Райан твой бойфренд, так? Что он натворил? Поверь, облажавшиеся бойфренды — это моя стезя, я знаю всё…       — Тина, боже, заткнись! — обрывает её Дилан. — Заткнись, окей? Мы не встречаемся, он не мой бойфренд, и это, я повторю, не твоё дело.       Тина закатывает глаза. У Дилана в груди — клокочет. Дилана, вообще-то, не так просто вывести из себя.       — Да брось, Дили-бой, всё равно делать нечего, расскажи мне, — просит она, заискивающе улыбнувшись.       Дилан поднимает глаза к потолку, смотря на длинные лампы. Господи, думает Дилан, помоги мне. Свет — белёсый, яркий — слепит.       И что ему рассказать? Рассказать, как в один из дней во время обеда на раздаче они зацепились языками — о чём-то ни-о-чёмном, Дилан отмочил пошлую и дурную шутку, а Райан рассмеялся — как-то скомканно, но искренне, чтобы Дилан после почувствовал себя до ужаса глупо, но хорошо? Или рассказать, как то и дело ловил его взглядом среди детворы, вечно серьёзного и собранного, молчаливого, одинокого. Может, о том, что ему вся эта отчуждённость казалась жутко притягательной? Или о том, что Райан был не против его компании, Райан смеялся, Райан отвечал на его неловкие попытки в флирт, Райан делил с ним наушники, сидя на пирсе, Райан прижимался коленом к колену у кострища, Райан почти согласился дать ему свой номер, Райан его поцеловал, Райан его поцеловал!       А ещё Райан отпилил ему руку, ушёл, не сказав ни слова, и объявился только на пороге его палаты, чтобы спросить, как он себя чувствует, отмахнуться от всех вопросов и пообещать, что обязательно напишет. А потом уехать — так же бессловесно. И, конечно, ничего не написать.       Но разве Райан виноват в том, что Дилан на него так крепко запал? Нет. И Дилан не был гордым, он бы написал и сам, но, честно говоря, ему было совсем не до того: Дилан вроде как пытался учиться жить заново. И было бы неплохо, если бы Райан нашёл минутку, чтобы спросить, справляется ли он.       Но вот он нашёл — спустя два месяца. И, по-хорошему, должно быть всё равно, но Дилану больно так, что впору выть или громко и некрасиво плакать. И Дилан не знает, что со всем этим делать.       Но ничего из этого он Тине не говорит. Разве что:       — Он нравился мне, ему вроде бы нравился я, он пообещал написать и даже написал, но с того момента прошло два месяца.       Тина участливо кивает, заправляет за ухо волосы, а потом говорит почти-серьёзно:       — Как-то Сэм Уиллис из школы «Никербокер» признался мне в любви и таскался за мной три недели, а когда я все-таки согласилась пойти с ним на свидание в «Вафл Хаус», он взял и не пришёл. Козёл, а? Так что я понимаю тебя, Дили-бой, хотя мне он всё-таки не особенно нравился. Он перебарщивал с одеколоном и пах, как антифриз.       Это вдруг веселит — и Дилан смеётся. Тина таращится на него с секунду, но потом всё же улыбается — широко, во все зубы. Белый межуется стальным.       — Тот ещё козёл, — соглашается Дилан.       На этом Тина решает, что с него хватит, и возвращается к работе. Дилан остаётся за кассой, достаёт из-под прилавка журнал «Популярная механика» и принимается решать судоку на последней странице, чтобы скоротать время. А ещё — собраться с мыслями.       Худо-бедно, под чужие шаги, шорох бумаги, пробитое пособие по уходу за комнатными растениями, улыбку и вопрос о книге Уильяма Стайрона, знакомый взгляд — сочувствующий, заинтересованный, Дилан решает, что откладывать бесперспективно.       Поэтому, когда приходит Сидни, а Тина зовёт его обедать, он отказывается.       — Я останусь, мне нужно, ну, написать, — Тина выгибает бровь, но затем кивает. — Возьми мне кофе и сэндвич с собой, окей?       — Окей, — соглашается она, скрываясь за дверью.       И Дилан остаётся в подсобке, устраивается на подоконнике, достав телефон. Печатать одной рукой тяжело, мысли и те — тяжёлые, взволнованные, скачущие. Но деваться некуда, и пишет он так, как выходит: долго, медлительно, чертыхаясь, путаясь, стирая, но всё-таки пишет. А потом — отправляет.       Желудок выкручивает тревогой и едва — предвкушением.       Должно быть, Райан почувствует себя точно так же, когда увидит сообщение. А может быть не почувствует ничего.       Правда, в эту самую минуту всё, что Райан чувствует, лишь раздражение: ему никак не удаётся натянуть слетевшую с велосипеда цепь. Пальцы в перчатках неловкие, вымазанные машинным маслом, он прокручивает систему, пытается подцепить цепь отвёрткой, но та не поддаётся. Чёрт!       Щеки раздувает на вдохе. И угораздило же Сару — он уверен, по дороге в школу нет ни одной кочки, лишь гладь асфальта. Наверняка она опять ездила через парк, через который ездить нельзя, и если это так — бабушка очень расстроится.       — Ну что, получилось?       Райан отнимает взгляд от колеса. Выдох — резкий, стремительный.       Сара стоит в проёме гаража, смотрит на него с надеждой. Она маленькая, но уже достаёт ему до плеч. В волосах заколки, ярко-жёлтые, в форме цикад. Она неловко переступает с ноги на ногу, сцепив за спиной руки. Чудесная в своём любимом топе — переливчатом, из пайеток, и розовых кроксах на босую ногу. Сердиться не получается.       — Ещё нет, — отвечает он. — Слушай, ты ведь опять каталась через парк, да? Ты же знаешь, что там небезопасно, мы ведь говорили…       — Я не каталась, честно! — перебивает она. — Я правда наехала на кочку на обочине!       — Хорошо, если так, но ты не забывай об этом, — не противится Райан. — Знаешь же, всякое может случиться, да и бабушка будет не в восторге.       — Знаю, знаю, — глаза её смотрят в пол. — Прости, я правда не заметила кочку. Я не ездила через парк.       — Окей, — он стягивает перчатки, обтирает вспотевшие пальцы полотенцем. — Ты что-то хотела?       — А, да! — заведенные за спину руки расцепляются, и она протягивает ему телефон. — Тебе написали, я подумала, может, что-то срочное. Тебе редко пишут.       Райан хмыкает, губы тянутся в кривую улыбку — половиной рта.       — Ну, я особо не парюсь, что пишут редко, — говорит он, забирая телефон. — Спасибо.       — Ага! — улыбается Сара в ответ. — Скажешь, когда закончишь? Я думала, может, съезжу попозже к Дейзи, она звала посмотреть ужастик, её мама не против.       — Окей, скажу, — соглашается он.       Сара уходит в-почти-припрыжку, махнув ему рукой. Райан смотрит ей вслед, а затем — на телефон.       Всё-таки, увидев плашку сообщения, он чувствует больше, чем ничего. Как минимум — смятение. Когда он видит, что сообщение оказывается большим, следом приходит и лёгкая паника. Но чётче и ярче, чем всё остальное, Райан чувствует облегчение: Дилан ему ответил.       И не страшно, если в ответе его нет ничего хорошего.