Разбитый Париж

ГЛАВА 1 Все закончилось там где и начиналось. Там, где должно было закончится. Париж, год назад — Доброе утро, студенты! Если вы помните я задавала вам подготовить эссе по «Гордости и Предубеждению». Эта работа пойдёт в ваш итоговый балл за этот семестр, поэтому надеюсь все нашли время и сделали ее. Аудитория, наполненная студентами одобрительно закивала. — Что ж, в таком случае, попрошу нескольких студентов зачитать нам свои работы. Мне будет интересно узнать, как вы восприняли это произведение, — мадам Лурье неспешно подняла взгляд на своих учеников, пробегая глазами по знакомым лицам, высматривая в них решительность, — кто-то быть может хочет сам или же мне принять выбор за вас? Студенты в аудитории переглянулись. Каждый из них хотел прочесть своё эссе, но боялся, что оно не будет соответствовать ожиданиям, мнениям, желаниям. «Чертовы предрассудки!» — сероглазая шатенка неторопливо поднялась со своего места и слегка улыбнувшись, обратилась к Мадам Лурье: — Профессор, я была бы рада прочесть вам своё эссе. Оно весьма неординарно с точки зрения классического взгляда на это произведение, но все же надеюсь, что оно что-то поменяет в вашем видение. С этими словами девушка легко прошла к кафедре, заняв место преподавательницы. Обвела «слушателей» своими прозрачно-серыми глазами, на пару секунд остановив его на одном человеке и слегка прищурившись, начала. Она читала около 7 минут, давая полномерно прочувствовать ее руководство своей речью и мыслью этих людей в данный момент, но вот финал ее эссе заставил ахнуть большинство. … «Знаете, не думаю, что мою точку зрения разделяют многие из вас, но все же прошу задуматься «Любили ли вы кого-то, в независимости от статуса, наличия пары миллионов евро на счёту и пресловутых речей о мнимой значимости?» Если ваш ответ нет — что ж, этот роман полностью описывает ваше ярое стремление стать элитой общества и одеваться исключительно у итальянских кутюрье, не брезгуя возможность через пару фраз оскорбить прислугу. А если да, то я разделяю вашу позицию целиком и полностью. Немногие из нас вольны выбирать кого любить и кому отдавать потаённую боль нашей души. Ныне мы называем это роскошью. Задумайтесь, можете ли Вы в полной мере позволить себе эту роскошь» Закончив, пару секунд она не поднимала глаза, давая присутствующим осознать то, что она сказала. Подняв глаза, она ощутила на себе прикованные взгляды каждого в этой аудитории. Каждого она сумела заставить прочувствовать то, что ей нужно. Задаться вопросом, который теперь мучал каждого: «А я могу позволить себе эту роскошь: любить.?» Стеклянную тишину нарушил вопрос, заданный ИМ. Юноша, сидящий в самом конце аудитории. Угольные волосы, но прозрачные глаза. Расслабленная поза, но напряженный взгляд. Светлая кожа, но красные губы. Все в нем было противоречиво, он являлся этим противоречием во плоти. Феликс Валуа, если быть точнее. Его не нужно было представлять. Эта фамилия многие века гремела на всю Францию. Талантливейшие полководцы, поэты, художники носили её. И вот он —единственный отпрыск богатейшего семейства. — То есть, мисс Демаре, вы считаете, что чувства в наше время — непозволительная роскошь? Что ж, тогда я действительно могу назвать себя человеком, которому позволительна любая роскошь, в том числе и эта, — он слегка усмехнулся и откинулся на спинку, озорно улыбнувшись, ожидая ответного выпада на его слова. Она не была смущена, как это сделали бы другие девушки, в тайне вздыхавшие по нему. Она не зарделась, пытаясь ответить на его слова. Она вновь подняла взгляд, теперь уже полностью направляя его на него. Теперь исчезла аудитория, студенты, мадам Лурье. Было лишь их зрительное противостояние в попытке доказать ему, что ни черта он не понимает в том, что такое чувства, а не пресловутый секс в дорогих отелях. — Феликс, ты как обычно не остаёшься в стороне от обсуждения моих эссе. Что ж, польщена. Но все же продолжу говорить о той роскоши, что ты никогда не пробовал на вкус. Думаю я могу немного помочь тебе ответить на собственный же вопрос. Да, чувства — роскошь, которую даже ты не можешь себе позволить в той мере, которой должно. Ты не знаешь цвет ее волос, количество веснушек под глазами, любимое вино или почему для неё Chanel — пустышка. Для тебя есть лишь ее любимый цвет белья, размер кольца и рестораны, куда она хочет пойти после непродолжительной ночи. Думаю теперь, различия разительно ясны! — она немного повела бровью, снова вскинув серые глаза на него. Теперь там не было былой шутливости или пылкости. Теперь там было желание мстить. Их незримую «войну» прекратила мадам Лурье, подошедшая к кафедре. Элиза сошла с неё, чуть распрямив спину, она прошла за свою парту, отложив папку с эссе и устремив взгляд на профессора. — Что ж, мисс Демаре. Ваше эссе стало действительно нетипичным за все мои годы работы. То, что вы высказали эту мысль уже занимательно, но вот то, что она смогла вызвать столько эмоций у ваших слушателей — это ещё интереснее. Благодарю за это, — она одобрительно улыбнулась ей и продолжила, — На этом думаю нашу лекцию можно завершать, мы и так немного задержались. Прошу остальных сдать мне свои работы, они будут проверены в течении недели. Вы все можете идти. Заскрипели парты, послышался шелест бумаги и топот торопливых каблуков. Все остались в безмолвном замешательстве, погружённые в свои мысли. Сероглазая шатенка все же не спешила покидать аудиторию. Неспешно собрав все свои конспекты и закинув их в сумку, она неторопливо перекинула ее на локоть, поправила выбившиеся пряди и впервые за этот день вздохнула более менее свободно. Парижская осень была прекрасна. И она уделяла каждую свободную минуту, чтобы пройтись по улочкам, которые за последние пару лет жизни здесь, она все равно не помнила наверняка. Парижский воздух был особенным, способным залечивать любые душевные раны и ГЛАВА 1 Все закончилось там где и начиналось. Там, где должно было закончится. Париж, год назад — Доброе утро, студенты! Если вы помните я задавала вам подготовить эссе по «Гордости и Предубеждению». Эта работа пойдёт в ваш итоговый балл за этот семестр, поэтому надеюсь все нашли время и сделали ее. Аудитория, наполненная студентами одобрительно закивала. — Что ж, в таком случае, попрошу нескольких студентов зачитать нам свои работы. Мне будет интересно узнать, как вы восприняли это произведение, — мадам Лурье неспешно подняла взгляд на своих учеников, пробегая глазами по знакомым лицам, высматривая в них решительность, — кто-то быть может хочет сам или же мне принять выбор за вас? Студенты в аудитории переглянулись. Каждый из них хотел прочесть своё эссе, но боялся, что оно не будет соответствовать ожиданиям, мнениям, желаниям. «Чертовы предрассудки!» — сероглазая шатенка неторопливо поднялась со своего места, обводя всех присутствующих безликим взглядом, встала со своего место и слегка улыбнувшись, обратилась к Мадам Лурье: — Профессор, я была бы рада прочесть вам своё эссе. Оно весьма неординарно, с точки зрения классического взгляда на это произведение, но все же надеюсь оно что-то поменяет в вашем видение. С этими словами девушка легко прошла к кафедре, заняв место преподавательницы. Обвела «слушателей» своими прозрачно-серыми глазами, на пару секунд остановив его на одном человеке, и слегка прищурившись, начала. Она читала около 7 минут, давая полномерно прочувствовать ее руководство своей речью и мыслью этих людей в данный момент, но вот финал ее эссе заставил ахнуть большинство. … «Знаете, не думаю, что мою точку зрения разделяют многие из вас, но все же прошу задуматься «Любили ли вы кого-то, в независимости от статуса, наличия пары миллионов евро на счёту и пресловутых речей о мнимой значимости?» Если ваш ответ нет — что ж, этот роман полностью описывает ваше ярое стремление стать элитой общества и одеваться исключительно у итальянских кутюрье, не брезгуя возможность через пару фраз оскорбить прислугу. А если да — я разделяю вашу позицию целиком и полностью. Немногие из нас вольны выбирать кого любить и отдавать потаённую боль нашей души. Ныне мы называем это роскошью. Задумайтесь, можете ли в полной мере позволить себе эту роскошь» Закончив, пару секунд она не поднимала глаза, давая присутствующим осознать то, что она сказала. Подняв глаза, она ощутила на себе прикованные взгляды каждого в этой аудитории. Каждого она сумела заставить прочувствовать то, что ей нужно. Задаться вопросом, который теперь мучал каждого: «А я могу позволить себе эту роскошь: любить.?» Стеклянную тишину нарушил вопрос, заданный ИМ. Юноша, сидящий в самом конце аудитории. Угольные волосы, но прозрачные глаза. Расслабленная поза, но напряженный взгляд. Светлая кожа, но красные губы. Все в нем было противоречиво, он являлся этим противоречием во плоти. Феликс Валуа, если быть точнее. Его не нужно было представлять. Эта фамилия многие века гремела на всю Францию. Талантливейшие полководцы, поэты, художники носили её. И вот он, единственный отпрыск богатейшего семейства. — То есть, мисс Демаре, вы считаете, что чувства в наше время — непозволительная роскошь? Что ж, тогда я действительно могу назвать себя человеком, которому позволительна любая роскошь, в том числе и эта, — он слегка усмехнулся и откинулся на спинку, озорно улыбнувшись, ожидая ответного выпада на его слова. Она не была смущена, как это сделали бы другие девушки, в тайне вздыхавшие по нему. Она не зарделась, пытаясь ответить на его слова. Она вновь подняла взгляд, теперь уже полностью направляя его на него. Теперь исчезла аудитория, студенты, мадам Лурье. Было лишь их зрительное противостояние в попытке доказать ему, что ни черта он не понимает в том, что такое чувства, а не пресловутый секс в дорогих отелях. — Феликс, ты как обычно не остаёшься в стороне от обсуждения моих эссе. Что ж, польщена. Но все же продолжу говорить о той роскоши, что ты никогда не пробовал на вкус. Думаю я могу немного помочь тебе ответить на собственный же вопрос. Да, чувства — роскошь, которую даже ты не можешь себе позволить в той мере, которой должно. Ты не знаешь цвет ее волос, количество веснушек под глазами, любимое вино или почему для неё Chanel — пустышка. Для тебя есть лишь ее любимый цвет белья, размер кольца и рестораны, куда она хочет пойти после непродолжительной ночи. Думаю теперь, различия разительно ясны! — она немного повела бровью, снова вскинув серые глаза на него. Теперь там не было былой шутливости или пылкости. Теперь там было желание мстить. Их незримую «войну» прекратила мадам Лурье, подошедшая к кафедре. Элиза сошла с неё, чуть распрямив спину, она прошла за свою парту, отложив папку с эссе и устремив взгляд на профессора. — Что ж, мисс Демаре. Ваше эссе стало действительно нетипичным за все мои годы работы. То, что вы высказали эту мысль уже занимательно, но вот то, что она смогла вызвать столько эмоций у ваших слушателей — ещё интереснее. Благодарю за это, — она одобрительно улыбнулась ей и продолжила, — На этом думаю нашу лекцию можно завершать, мы и так немного задержались. Прошу остальных сдать мне свои работы, они будут проверены в течение недели. Вы все можете идти. Заскрипели парты, послышался шелест бумаги и топот торопливых каблуков. Все остались в безмолвном замешательстве, погружённые в свои мысли. Сероглазая шатенка все же не спешила покидать аудиторию. Неспешно собрав все свои конспекты и закинув их в сумку, оно неторопливо перекинула ее на локоть, поправила выбившиеся пряди и впервые за этот день вздохнула более менее свободно. Парижская осень была прекрасна. И она уделяла каждую свободную минуту, чтобы пройтись по улочкам, которые за последние пару лет жизни здесь, она все равно не помнила наверняка. Парижский воздух был особенным, способным залечивать любые душевные раны и отчаяние, поглощающее целиком. Она слегка прищурила глаза, возвращая себя в действительность, наполненную постоянными противоречиями, эмоциями и отсутствием смысла. Соскользнув с парты Элиза прошла к выходу «de s’amphi», свернула налево по коридору, минуя обширные залы выступлений. Она была в правой анфиладе аудиторий, что представляла собой раннее барокко во всем своём великолепии. Блистательная позолоченная лепнина, тянущаяся над головой, редчайшие породы дерева, сохранившие свой первозданнный облик, софы, огромные хрустальные люстры, переливающиеся светом при утреннем солнце. Все это наполняло атмосферой территорию студентов мыслителей, литераторов, художников. Здесь творили искусство, пронизывающее талантливейшие молодые умы Франции. Здесь обсуждали и дискутировали о классике и современной литературе. Здесь было принято писать очерки или комичные стишки, высмеивающие вашего «врага». Тех, кто учился в правом крыле не зря называли последователями Вольтера, Тициана, Моцарта и прочих гениев мировой культуры. Они были теми, чьи трактаты лягут, в последствие, в общие законы о представление мира, а картины будут скупаться за миллионы долларов на очередном аукционе «Sotheby’s». В этом крыле здания витало искусство, вдохновение и может немного дорогого парфюма. Наконец, миновав огромный коридор и многочисленные аудитории, она вышла к центральной парадной лестнице. Она была поистине великолепна. Позолоченные перила в виде виноградной лозы, переплетающиеся по всему периметру двустворчатой лестницы. Видовая площадка, дававшая обзор на главный холл старейшего университета Франции. По краям же тянулись ряды огромных окон, которые пропускали через себя весь солнечный свет, играя бликами и отсвечивая от центральной люстры из хрусталя и золота, висевшей в середине коридора. Жаль, что солнечные дни в Париже были редки. Поэтому в большинство дней учебы огромные окна лишь пропускали серый небосвод в здание, а люстра тихо покачивалась от дуновений ветра. По центральной аллее как всегда сновали студенты. Там были строго одетые, в полностью согласованной с уставом форме, первокурсники, трепетавшие от величия и статусности этого здания. Молодые девушки и юноши, только что выпустившиеся из престижных колледжей приехали сюда, чтобы сделать первый шаг во взрослую жизнь. Нет, они не были запуганными подростками, не были теми, кто приехал сюда хвастаться очередной дорогой безделушкой. Все они трепетали перед теми перспективами, которые даст им это место. Шатенка улыбнулась, вспомнив себя точно такой же, пару лет назад. Теперь она вступила на третий, предпоследний год своего обучения в академии «Le Charbon de Paris» Дальше перемешивались второкурсники, третьекурсники и выпускные классы. Высматривая в толпе знакомые лица, девушка рассматривала людей, которые встречали ее взглядом. Разные судьбы, разные жизни, разные желания… чёрные волосы в толпе, отливавшие металлом… «Стоп. Что? Боже мой, только не он…» Облокотившись на противоположную лестницу в конце коридора, он разглядывал ее. Эти волосы и глаза она бы узнала из тысячи. На его лице можно было прочитать целую смесь эмоций: неприязнь, интерес, хитрость, страх, желание мстить… Она в последний раз бросила на него осаждающий взгляд и быстро отпрянув от перил, поспешила в левую анфиладу и новые запутанные коридоры. Пройдя туда, взгляд девушки невольно стал холоднее, собраннее. Прежняя искренняя улыбка сменилась ее хорошо отработанным подобием. Аристократичность, благонравие, миловидность — те поддельные эмоции, которые сейчас выражала ее повседневная маска. Убранство левой части здания было куда строже, больше схоже с поздней готикой, средневековыми интерьерами, заставляющими кровь в жилах медленно остывать, порождая страх. Разительное отличие было и в атмосфере самих студентов: собранность, монохромные одежды, преимущественно чёрных цветов, «маски» безразличия, которые повседневно натягивались на лица и самое главное — истинные мысли. Эта часть здания была отведена для философии, права, юриспруденции и биологии. Здесь странно уживались большие аудитории, в которых говорили о равенстве и классы, где препарировали человека. «Постоянное противоречие природы», — так бы сказали любители Руссо и Монтескьё. Элиз любила это место за особую атмосферу строгости, которая дарила знания в чистом виде. Не приукрашенные теории о человеке, его жизни, о обществе и законах. Здесь, несмотря на всю «тяжесть» интерьера она чувствовала себя действительно на своём месте. Лучшая студентка по юриспруденции и философии за последние годы не зря носила этот «титул». Она действительно на практике могла цитировать и применять любые отрывки из Римского права, выступать защитницей в самом абсурдном деле, побеждая оппонента и часами сравнить идеи Локка и Гоббса. В ее уме не приходилось сомневаться. Но все же она была не единственным блистательным умом своего курса. Не уступал ей лишь Феликс Валуа, для кого великие философы являлись родственниками троюродной прабабушки, а желание доказать свою правоту — делом чести. Они действительно были хороши, жаль только, что обычно действовали против друг-друга с особой яростью, заставляя окружающих невольно удивиться. Выдернул ее из своих мыслей ее уже вышеупомянутый брюнет. А точнее его запах, вторгшийся в ее личное пространство.Она вздрогнула, пытаясь скинуть с себя наваждение, лишь потом заметив, что он преградил ей дорогу, разглядывая ее. — Феликс, не подскажешь, какого чёрта тебе нужно? Неужели решил ещё раз уточнить, в чем разница между сексом и неподдельными чувствами? — она вскинула на него серые глаза, выражающие неподдельную злость, гнев, сковывающий ее тело. Они стояли посреди пустого коридора. Она — с перехваченными руками, он — кистями обхватывающий ее запястья. Этот его чёртов запах, обволакивающий ее всю и без остатка, будто негласно говоря всем: «Валуа стоит за ней, угрожая ей, ты угрожаешь роду». Он рассматривал ее ключицы, проступавшие через ткань обтягивающей чёрной водолазки, подчеркивавшей хрупкость ее фигуры. Внезапно он прервал тишину. — Я не думаю, что ты сама способна на неподдельные чувства, Демаре. Не поверю ни единому слову, пока не буду уверен сам. Она расхохоталась. Громко, пронзительно, искренне, что было слишком отчужденно для этого места. Ее смех был чистым, эта ситуация действительно забавляла ее. «Что он предлагал ей?» — Знаешь, Феликс, да пошёл ты к черту. Я не собираюсь ввязываться в абсолютную авантюру только лишь ради того, чтобы позабавить твоё самолюбие. Я считаю тебя достойным отпрыском своего семейства, но никогда не смей отыгрывать на мне несбывшиеся чувства. Не только ты умеешь мстить! — она почти прокричала ему это в лицо, сохраняя на лице всю ту же маску бездушия и отрешенности, хотя на самом деле ей хотелось сбежать. Далеко, чтобы никто не видел ее единственную настоящую эмоцию: «боль». Боль, впервые пришла к ней в 5 лет, когда она упала с велосипеда и расшибла коленку. Боль пришла, когда ей было 12 и она пролетела лестничные пролеты, захлебываясь в каждом своём вздохе. Боль пришла, когда она сидела на полу детской и рыдала от горечи потери. С этого момента боль не покидала ее ни разу. Ни на один день ее жизни она больше не покидала ее. Вечные терзания, ночные кошмары, антидепрессанты и пачки сигарет — стали ее спутниками жизни. … Он слишком сильно напоминал ей брата. Альфред Демаре погиб 3 года назад, ей было 16. Он был старше ее на 8 лет, строил планы на будущее, был талантливым архитектором, играл на рояле и скрипке, увлекался написанием картин и привил ей любовь к стихам. Он сам писал стихи, которые «его Эл» пронесла через время. Альфред был сероглазым брюнетом, с небольшим шрамом на виске, тонкой полоской бесцветных губ и прекрасной харизмой. Он был мимолётен, быстр и безрассуден. Старший сын Демаре погиб в автокатастрофе, рано утром, на трассе «Saint Louis», возвращаясь в Париж. На следующий день должен был быть ее день рождения. Его выбор пал на сапфировое кольцо, огранённое в платину и бриллианты. Она приняла этот подарок в знак вечной любви к своему брату, надев его лишь однажды: на его похороны. Теперь почти каждый день за эти 3 года она вспоминала его, мысленно думая, что ему могло бы быть 27. Феликс и Альфред были поразительно похожи. Она часто засматривалась, принимая его за брата, который почти так же поправлял волосы, улыбался и смеялся аристократическим смехом. … Его слова вновь выдернули из воспоминаний. Она вновь столкнулась с грозовыми тучами его глаз. Вновь увидела его отражение. — Ты слишком много на себя берёшь. Просто признай, что эссе было отвратным и все пойдёт своим чередом, — он снова рассматривал ее, — и да, не смей больше говорить о моей семье, если не хочешь, чтобы стало хуже. «Куда же ещё хуже.?» — Ты жалок, Феликс. Я знаю, что ты прекрасно понимаешь, что такую роскошь никто не сможет тебе дать. Никто не сможет. Как можно полюбить хладный камень, который не способен заставить сердце сжиматься до боли лишь от одного вида! Мне не понять, как ты можешь, так долго отталкивать людей! Пойми же, что когда-нибудь оттолкнут тебя и ты упадёшь, не в силах подняться! По ее щеке стекла одна слеза. Отчаяние, горечь, боль. Она не могла ничего сделать, не могла прикоснуться к нему, не могла прокричать ему в губы, то, как она любила, не могла дать себе то, что так хотела. Все в этом моменте было неправильным. Она должна была уйти ещё минуту назад, а он рассмеяться ее словам. Но они стояли, не в силах оторваться, нарушая равновесие. Он отпустил ее запястья также быстро, как и схватил ее тогда. Отпустил, чтобы не видеть слез. Отпустил, чтобы не рухнуть от осознания ее боли. Отпустил, чтобы не утонуть в ее глазах ещё больше. Отпустил. Снова. Она не ожидала такой перемены в нем. Лишившись тепла его прикосновений, она отпрянула от него, подхватив сумку и медленно вышла в противоположный от их аудитории коридор. Ушла, не оглядываясь. Ушла, чтобы не дать ему увидеть эти слёзы. Ушла, чтобы забыть, скорее забыть эти угольные волосы и прозрачные глаза. Уже на повороте до нее долетел оклик: «Библиотека, сегодня 20:00» Она остановилась так же резко, как и вышла. «Что он сказал? Послышалось?» Отчаяние завладевало ее душой и телом, в жестокой борьбе с желанием, которое невозможно было отвергнуть. Элиза обессиленно осела на пол. Прямо посреди коридора, посреди роскошных интерьеров, она сдалась. Ей хотелось почувствовать его холод на своей коже. Дать волю слезам, которые он бы вытирал пальцем из-под ее глаз, покусывая ее губы. Бредовое желание, потребность, невероятная нужда… … Она не помнила, сколько просидела так, поджав ноги под себя, откинув сумку в сторону, думая о том, что будет дальше. «— Что может случиться? — Самое худшее — я потеряю контроль, но опять же это ничего не будет значить, ведь мы снова наденем маски безразличия и бесчувственности. Сердца снова станут черствы. — А если он не отвергнет? Что тогда? — Не смеши меня! Разве у него есть чувства? Конечно же, нет. Только презрение и лютая ненависть за все эти 3 года» Она поднялась на ноги. Тело затекло, каждую мышцу ломило, а кровь будто безумная перекатывалась по венам и отдавала ударами в сердце, которые были слышны слишком сильно. Через пару минут заканчивалась пара, которую она пропустила и теперь в конце месяца будет вынуждена писать доклад по пропущенной теме. Это было не так страшно, ведь философия всегда была для неё занимательна. Элиз любила часами рассуждать о античном мировоззрении, религии и просто изучать трактаты, в попытке докопаться до истины. Она взглянула на часы: 19:00. Ровно час. Час до чего? — приговора разбитой души? — откровения чужих людей? Она не знала. Элиз Демаре почти впервые в жизни не знала, что ей делать. Внутри была лишь тягучая пустота, чёрная желеобразная масса, текущая по каждой вене, сосуду, клетке ее тела. Необъяснимое чувство, овладевающее ею с головой, поглощающее остатки ее души. Она вернулась в студенческий кампус, пересекая едва тронутое инеем поле, где она так любила попить кофе перед очередной парой, где она переживала смерть брата, сидя под пологими кронами огромных дубов. Элиза и правда любила возвращаться сюда, возвращаться за мимолетным излечением, которое оно приносило.