О ярко-белых лилиях и облаках

Мирабель в свои пятнадцать пережила многое. Но не первую любовь. О ней у нее были смутные представления, но когда она настала, Мирабель точно знала, что с ней происходит. Но кто вызвал это чувство? Все началось ранним утром. Она проснулась от нестерпимой головной боли и жара. Матушка дала ей лекарство пред уходом, при этом попросив дядю присмотреть за ней. Хоть она уже была совсем не ребенком, слабость больного организма давала о себе знать и не давала подняться с кровати.    Бруно следил за ее состоянием, проверял температуру, тайком приносил сладкие фруктовые конфеты, которые она обожала. Не отходил дольше пяти минут от нее. Мирабель говорила что она для него обуза, а затем врала что ей лучше, дабы он шел домой.   - Мирабель, - Он называл ее по имени чаще, чем другие родственники. – Я же вижу, что лучше тебе не становится… - Он ласково гладил ее по волосам. – Как не вовремя Джули отправили на семинар… -  Он закусывал губу и мерил ей температуру. После – цокал языком и уходил в другую комнату, дабы поговорить со сводной сестрой-врачом.                                                                                                                                            На следующий день Мирабель лежала в карете скорой помощи с температурой 39,8. До ближайшей больницы было полчаса езды, но по практически бесконечным пробкам оно увеличилось до полутора часов.   - Б-бруно… - Мирабель была в практически бессознательном состоянии. Подле нее, на коленях стоял ее дядя, не находящий себе места, винящий себя во всем происходящем.   - Что, mi mariposa? – Он поднял чуть заплаканные глаза на нее.   - Погадай мне по руке… - хриплым голосом отвечала племянница.   - Мирабель… - Его лицо озарила грустная улыбка. Даже в такой ситуации она не унывает. – Хорошо, mi sol. Для тебя все что угодно.   Он водил своим холодным от волнения пальцем по горячим линиям ее руки. Она помнила, как он рассказывал про свое увлечение всяческими гаданиями. И что не было такого вида гадания, какого бы он не знал.   Ее ждала длинная, но от чего-то печальная жизнь…   Он любил называть ее по имени. У него были и другие племянники и племянницы, но чаще он называл их сокращенным именем либо просто sobrino или sobrina. Но Мирабель в его глазах была чем-то особенным, волшебным…   Каждый день они созванивались. На всеобщее удивление, при разнице в двадцать один год, у них было много общего. Оба одиночки, оба не такие как все. Оба влюблены, но оба не могут об этом сказать, боясь быть отвергнутыми.  

Так вот, теперь сиди и слушай:     он не желал ей зла,     он не хотел запасть ей в душу,     и тем лишить ее сна -     он приносил по выходным ей сладости,     читал в ее ладонях линии,     и он не знал на свете большей радости,     чем называть ее по имени.

  Утром ей позвонила мама.   - Доченька, мне очень жаль. – голос Джульетты был искажен телефоном. – Бруно… Он… - Голос матери дрожал. – Он умер…   Она разучилась любить февраль. Разучилась любить день влюбленных.   Она уронила телефон. Слезы хлынули ручьем. Эта новость будто вырезала сердце из груди, оторвала значительную часть и вставила обратно. Каждая слезинка обжигала кожу. Каждая мысль о нем выжигала душу. Она не выходила из дома в тот день. Просто рыдала, как маленькая девочка. В темноте она повторяла его номер телефона.   - Шестьдесят один пятьдесят один. – твердила она.   Через несколько дней состоялись его похороны.   Щеки Миры не просыхали. Ей было тридцать шесть лет. Столько было и ему, в ту ночь, когда она влюбилась в него. Когда его прикосновения стали обжигать ее руки. Когда он стал огромной частью ее жизни.   В ее руках белели лилии. Они сияли каплями воды на лепестках, отражая яркий свет солнца, тем самым превращая себя в необычайные брильянты. Стебли были перевязаны черной бархатной ленточкой с золотой надписью: «тому, кто называл меня по имени». Она вышивала ее все эти дни. У нее были огромные цеха с вышивальными машинками, но эту надпись она вышила сама, не доверив бездушной машине.   Она бы отдала все драгоценности земли, лишь бы он был рядом.   Лежал он словно живой. От этого становилось еще больнее.   Она подошла самая последняя. Ее никто не будет торопить.   - Бруно… - его имя прорывалось сквозь слезы. Каждая буква отдавала привкусом горечи.   Мира вложила ему в руки лилии. Они были холодными, впрочем, как и всегда. Но во внутреннем кармане что-то зашелестело. Записка. Она откроет ее дома и расплачется.   Так и случилось.   Его почерк отпечатался в сознании, и высекся шрамами на сердце.  

« Если я умру, вложите эту записку во

внутренний карман моего костюма.

Я, Бруно Мадригаль, и это моя последняя воля.

Я хочу чтобы она знала.

И не лила слезы.

Я люблю тебя, Мирабель»

  Каждая строчка была словно прочитана им. Его голос она запомнит надолго. Если не навсегда.  

 Ей было где-то тридцать шесть,     когда он очень тихо помер...     Ей даже не пришлось успеть     в последний раз набрать его несложный номер...     Но в первый раз несла она ему цветы,     две ярко-белых лилии     в знак, что более никто, кроме него,     так не называл ее по имени.

  Сорок лет пролетели словно миг.  Вот Мира уже бабушка, но только двоюродная. Она не смогла полюбить другого человека также сильно, как Бруно. Но все же она любила всем сердцем своих внучатых племянников.   Очень часто она сидела у окна с каким-либо из внуков. Она просто смотрела в небесную синь. Иногда ей казалось, что где-то в вышине мелькнула его черноволосая голова. Она вздыхала.   Можно было сказать, что она ждала смерти? Можно.  Она встретит его там.   "Он снова назовет меня по имени." - думала она.   Утром четырнадцатого февраля абуэлы Миры не стало.  

И было ей семьдесят шесть,     когда ее самой не стало.     Нет, не страшила ее смерть,     скорей, она о ней мечтала:     бывало, знаете ли, сядет у окна,     и смотрит-смотрит-смотрит в небо синее -     дескать, когда умру, я встречу его там,     и вновь тогда он назовет меня по имени.

Очнулась она на чем-то невероятно мягком, почти невесомом. Ничего не болело. Даже самой себе Мирабель казалась легкой, как перышко.   - Мирабель? – знакомый голос открыл ей глаза. Она пересела на краешек облака.   - Бруно. – Он подсел к ней и приобнял.   - Мирабель… - только когда он говорил ее имя, она чувствовала себя полностью живой.

Какая, в сущности, смешная вышла жизнь,     хотя... что может быть красивее,     чем сидеть на облаке и, свесив ножки вниз,     друг друга называть по имени?