уксус в запечатанной бутылке

У Сары никогда никого не было, Сара не училась терять, ей даже своей жизни не жалко — великая цель требует жертв, разве нет? Только потом ей в окровавленные ладони рычит разозлившийся от таких слов глупый они, что он понимает. Сара злится в ответ, откуда ты вообще на острове взялся, но Итто молча обрабатывает ее раны, раз фыркнув сквозь зубы «и как с тобой такой вообще разговаривать, вредная тэнгу?». Потом она запахивает полы нагадзюбана и кимоно, плотно затягивая пояса, тянется за луком и выходит на воздух сделать комплекс упражнений. И даже окажись тут сёгун Райден и отбери оружие из рук, Сара все равно бы пошла. Итто лениво плетется следом и остановившись поодаль наблюдает. — Не хочешь присоединиться? — Сара замечает, что огрызается, но это тщедушно заботливое внимание ей претит. — Не-а, не хочу тебя расстраивать, но у меня явно выйдет лучше — Ты лучник? — Я не ранен, Сара, — Итто закатывает глаза. Имя всегда режет по слуху, как кончик резвой стрелы, Сара чувствует мурашки, просыпавшиеся по спине. — Тогда уйди. — Нет. — Я накажу тебя за неповиновение. — Я согласен, вредина тэнгу, если тебя это успокоит. Сара оборачивается и натягивает тетиву, Итто флегматично расчесывает гребнем с широкими зубьями свою серебром искрящуюся гриву и стрела свистит мимо, врезаясь в укрепление, судорога в руке тому виной или. Итто ехидно посмеивается и обрушивается на деревянную ступеньку, клацают перекладинки в его гэта, ремни, застёжки, висящие на честном слове, отобранные у нобуси гарды, высушенные звериные позвонки и зубы — Итто ходячий шум, его слышно издалека, как оживший праздник. — Дразнишься. Выздоровела уже? — Молча сиди. — Не могу. — Сидеть или молчать? Итто набирает в грудь побольше воздуха, ударяет по коленям со всего маху ладонями и громогласно отвечает: — ВСЕ ВМЕСТЕ НЕ МОГУ, ОЧЕНЬ СЛОЖНО. Сара морщится и отворачивается к мишени. Шаг, другой, никогда нельзя медлить, жизнь может стоить несчастной секунды раздумий — жалобный взвизг стрелы нарушается треском, прошлая стрела в середине разметки лопается пополам. Сара опускает занывшую от напряжения руку — и всё-таки она в порядке. Раны разойдутся на перламутровые перемостки шрамов, Сара спрячет их в широких рукавах и плотных перчатках, это даже не жертва. Сара держала сотни рук на последнем издыхании в своих и приносила медоносные кровоцветы на десятки скромных могил, бережно взрытых боевыми товарищами — часто это выложенные определенным образом камни, даже имени не найти теперь. — Ты желал, чтобы я вернулась живой, вот она я, а ты ругаешься. — Я не ругаю тебя, я волнуюсь, — Итто возмущённо притопывает, — тебе ещё драться со мной, а ты вон какая полумертвая тут стоишь, храбришься, мне такое не надо, я такого отношения к себе не приемлю, ни-ни, за такое и в тюрьму посадить можно. — Глупость какая, нельзя. — И ничего не глупость, вся Инадзума подтвердит, что ты должна была вернуться невредимой, а это что? — Итто складывает руки на груди, вздергивает подбородок вверх. — То, во что я верю? Следующая стрела найдет приют между твоих глаз, если не прекратишь. — Ох, невыносимая зануда, — Итто поспешно отмахивается, — в этом твоём лагере есть припасы? Хочу тебя ограбить. — По правую руку от тебя склад, и только попробуй!.. Итто хохочет, давится в процессе смеха и скрывается из виду. Сара продолжает тренироваться, пока мышцы не загорятся привычным жжением изнутри. Сара наконец даёт себе расслабиться, задирает голову — раскинувшиеся вокруг лагеря веерные клёны тихо перешептываются густой киноварной листвой. — Скоро прибудут мои люди, тебе стоит убраться до утра. — Это так на птичьем звучит «спасибо, Аратаки, очень вкусная якисоба, в жизни такой не ела»? — Считай как хочешь, — Сара, отвернувшись, сует за щеку моток теплой лапши. — Я, конечно, не собираюсь покушаться на твою обожаемую Райден, но собираются ли отменять охоту, не? — Ещё хоть слово о сегуне… Итто машет руками в попытке перебить, не то чтобы Сара собиралась заканчивать, итог и без того ясен, как воскресный полдень — кому-то придётся ночевать на жёсткой лавке в изоляторе. — Я столько раз пытался подойти к этой гре…воню… воодушевляющей своей мощью (о, как придумал, не смотри так!) статуе Райден и, дайте более приличные Архонты не соврать, каждый раз ночевал у тебя. — В тюрьме, то есть. — Это одно и то же, — Итто клацает зубами, перебирает между пальцев снятый с широкого запястья кожаный браслет, вечно ему руки нечем занять. Сара фыркает. — Ешь давай, труп на реванш не прийти не сможет. Слышно, как потрескивает в отдалении громовая сакура, солнце опускается в нежно розовое оперение облаков и если отпустить мысль, и как будто бы даже и войны никакой на самом деле нет. В такие светлые дни не должны резать воздух стрелы и копья вспарывать животы, разве нет. — Мне надо работать, — Сара поднимается с бока перевернутой бочки, так и не доев лапшу, Итто обиженно смотрит в оставленную на краю закрытого колодца пиалу, — что? — Я сейчас расплачусь, меня в жизни так не обижали. — Я доем потом. — А можно было сразу это сказать?! — Могу я тебя попросить перетаскать тренировочные манекены, пока я разбираюсь с бумагами? — На самом деле тебе просто очень сложно это сделать самой, да, да? — Хорошо, я сама все сделаю. — Я ТЕБЕ НЕ ПОЗВОЛЮ. Людей ужасно мало, лагерь практически пуст, потому что большую часть перекинули ближе к Татарсуне, но одного Итто хватает, чтобы заменить добрый десяток людей, настолько он вездесущий и шумный. Сара разбирается с рапортами, бесконечные имена и фамилии сливаются в нечитабельные пятна от влаги, Сара не знает, что должна чувствовать по отношению к дезертирам, Сара не знает, что должна чувствовать, что должна. Раненые плечо и бок нещадно печёт, как присыпанные горькой морской солью. — Пей, это наку, — Итто зевает, параллельно отмахиваясь от прилипчивой мошкары, — не вижу тут у вас толпы врачей, так что мне посидеть с тобой, а, тэнгу? Только скажи, я подожду. Ячменный чай, окрашенный наку, переливается из багрового в фиолетовый, но вкус Сара так и не ощущает. В детстве она не болела, но помнит, как вокруг прихварывающих старших братьев вечно взвивался человеческий рой и все имение Кудзё тревожно гудело, можно было выйти босоногой ночью гулять и никто бы и не заметил пропажи. Они и не замечали. Из-за ран Сара спит мало и плохо который день, но замечает, что Итто как засыпает в одной позе, так и до пробуждения в ней лежит — сидит, если точнее, вытянув вперёд одну ногу, а другую согнув в колене. Саре даже совестно, на мгновение что-то такое мелькает, но тут же забывается, в конце концов остаться она не разрешала. Каждый камень с равнины Бякко помнит лейтмотив легендарного сражения, которое любит повторяться раз за разом. Странное чувство — ощущать себя практически распятой на обжигающе горячем камне, улыбаться — осознанно — впервые за многие годы. Воздух потрескивает нарастающим электрическим напряжением, волосы встают дыбом, очень хочется испугаться, но страх изжил себя в душе совсем маленькой и тогда ещё безымянной тэнгу. — Помнишь, я тащила тебя на спине в город и ты ревел мне в плечо всю дорогу, ты до сих пор такой же плакса, глупый они? И Итто хохочет, кожа у него становится красной-красной. — Так это была ты! Теперь тебе точно не избежать поединка, ты мне должна! Сара поднимает голову, подаваясь вперёд, хотя вырваться из захвата не выйдет, говорит, нарочно устало выдохнув. — Мне скучно. Итто не успевает моргнуть, как она исчезает из-под рук, и в камень, скрытый его спиной, тут же бьёт молнией, заставляя упасть плашмя. Сара ставит ногу на камень и, склонившись, подаёт ему руку. — Сколько раз ты ещё хочешь проиграть, чтобы до тебя дошло? — Не-не, я не проигрываю, я поддаюсь, а то вдруг кто узнает, что генеральшу войск сёгуната одолел какой-то …я, — Итто принимает помощь, легко поднявшись, будто его молнией и не пробивало ни разу. Выкидывает вверх массивные руки и тянется до хруста в линии позвоночника, после сразу бросаясь на Сару, словно бы она могла легкомысленно отвлечься — Итто успевает уворачиваться от новых молний, ломает стрелы в руках и гнет мечи, но как бы сильно не пытался бить, все равно оказывается на земле вниз лицом. — Тебе ещё не хватит? — Сара присаживается рядом, касается двумя пальцами его шеи отсчитать ударное, Итто сглатывает. — Нет. — Ты сейчас взорвешься от напряжения. — Не указывай мне, что делать! Я сейчас, — Итто встаёт, запускает пальцы в волосы, взбивая их вверх, — сейчас… — Да-да, упадешь замертво, — Сара вовремя подставляется, и Итто не рушится на колени, только потому что она его держит.

***

— Почему ты ещё здесь? — Сара опускает лук, машинально поправляет плотную ткань, перетянувшую грудь. Не скованные одеждой, доспехами и ремнями крылья гневно дёргаются, расправившись во всю ширь. Итто даже не удивляется, продолжая целеустремлённо идти ей навстречу, в то время как шедшие за ним след в след ёрики сконфуженно пытаются смотреть куда угодно, только не на неё — Сара раздражённо делает им отмашку. Они не виноваты, что Итто словами мало чего понимает и остановить его в шаге от задуманного невозможно. Хватает секунды — всего-то стоило подбросить лук и вильнуть в сторону. Они оба сваливаются на землю, и Итто прилетает по голове брошенным луком. Он охает и тут же начинает смеяться, уткнувшись Саре в плечо. — Так и знал, что ты уже проснулась, сделал тебе кацу сандо, а эти твои солдатики обойдутся, Шинобу нашла мне и парням подработку, не скучай тут без меня, — Итто накрывает ее лоб ладонью и тут же целует и будто бы даже сквозь кожу и кости оно ощущается, — помнишь, ты делала мне рулет? Ну ладно, не мне, но я тоже его ел, ехе-хе. Можешь ещё раз его сделать? — Да, — Сара моргает, небо в своей утренней молочной дымке кажется чудовищно далёким. В который раз Сара думает, что такое должно отзываться в ней чужеродным, как детские попытки обнимать братьев — неловко, холодно и бессмысленно. В первый раз Итто назвал ее ужасной, сказал, что хотел бы просто откусить ей язык — Сара отчётливо помнит тепло от чужой руки на собственном запястье и как поддалась, тут же отвешивая пощечину. Береги себя, пожалуйста, — Итто держался за щеку, будто она сейчас отвалится. — Теперь у меня есть повод вернуться, отлично, — Итто ехидно фыркает и довольно потирает ладонь о ладонь, готовясь рывком подняться и угодить в очередную переделку. Сара трогает лоб кончиками пальцев, резко бросает ему в показавшуюся спину. — Поцелуй меня ещё раз. — М? — Итто прочесывает волосы пальцами и легко оборачивается, вправду ли не расслышал. — Поцелуй меня ещё раз. Широкие брови Итто удивлённо заламываются и становятся забавно угловатыми. — Хорошо. Губы у него мокрые и горячие, Сара снова трогает лоб, стирая невидимый след основанием ладони. Итто издает смешливое «кхе-кхе», кусает в колено подогнутую ногу Сары, за что получает меткий подзатыльник. — А вот так не делай. — Как, прости? — Итто зажмуривает один глаз, скребёт в затылке, будто задумался (а было бы чем). — Вот так? Сара глубоко вдыхает, так глубоко, что ребра чуть ли напряжённо не расходятся. От клыков остаются мелкие темные вмятины над коленом и теперь на плече, через пару минут разойдутся, а Итто выглядит ужасно довольным, Саре иногда кажется, что ему просто хочется ее съесть и ничего другого между и нет. — О, пока ты меня не убила в неравной схватке, вредная тэнгу, можно я кое-что скажу? — Да, — тонкие росчерки бровей раздражённо чуть дёргаются к переносице. Итто щекочет раскрытую ладонь Сары острыми ногтями. — Знаешь, я очень-очень хочу, чтобы однажды ты была так сильно рада меня видеть, что побежала бы мне навстречу. — Не будет такого. — Я знаю, тогда ведь это уже будет какая-то другая тэнгу, — Итто пожимает плечом, хитро сощуривается и Сара не успевает уклониться от очередного укуса, зато Итто от ее пинка отлетает отлично, жалобно скулит побитым теленком и уносит за собой весь свой дух празднества из ничего. По дороге к своим вытаскивает из волос мелкие лаково черные, как тушь для письма, пёрышки, распихивает их по карманам, чтобы потом соорудить какой-нибудь амулет от всех напастей на свете или хотя бы всего одной. Сара замечает записку, приколоченную точно на уровне глаз к дверному косяку, и тут же срывает ее, пряча скомканной в складках одежды. Таких ещё будет с десяток за день, а потом обязательно надо писать ответ, а то обидится и начнет настрачивать ещё больше. И вместо десяти лукаво-флиртующих зазываний подраться будут сотни разъярённых надписей на домах «ОТВЕЧАЙ, ТРУСЛИВАЯ ТЭНГУ!» Сара не трусливая, это Итто неугомонный. Она даже успела привыкнуть.

***

Ласковые лисы ластятся, виляя около ног, любопытно принюхиваются к ломтю тофу, Сара отшагивает и тут же врезается в Итто, о, она точно знает — чует, тонко-зверино, удивительно, как ему удалось даже в дождь подойти так почти незаметно. — Может хватит меня преследовать? — Здравствуй! Не все на свете происходит только вокруг тебя, тэнгу, дай поцелую, — Итто ловко успевает поцеловать ее в голову около маски и отойти на безопасное расстояние, — как ты, вредина? — Не хочу говорить об этом, — Сара сжимает зубы, не сумев выдавить что-нибудь совершенно дежурное и простое. — Ну, ладно тогда, — Итто поводит плечами и, широко распахнув руки, будто бы для объятий, идёт навстречу погасшим фонарикам и отсыревшим бумажным лентам, — пошли в храм скорее, моя прическа не выдержит такого натиска. Итто ловит себя на мысли, что схватил бы ее за руки, плечи, схватил бы и потащил под крышу храма Наруками, где дождь ещё более гулкий, чем где бы то ни было, а сакуры разговаривают переливчатым шёпотом, ужасно нежным, словно во сне дыхание. Но это же Сара, с ней такое не пройдёт, в конце концов, хочется под конец дня остаться со всеми конечностями в целости — даже смешно немного, чтобы и — его! — настолько волновала собственная целостность, когда эта оглушительно молчащая вредная тэнгу плетется рядом, на ходу успевая шарить в сумке одной рукой, а другой придерживать едва не слетающую с головы маску. Итто тяжело вздыхает и щелкает ногтем по маске, Сара отмахивается. — Какая ты медленная, ужас. Итто даёт ей свалиться с собственного плеча точно напротив торий, Сара смотрит невероятно сердито, пихает ему в грудь свёрток, достанный из сумки, и отворачивается, резко опуская руки в воду, забыв об оставшейся на кисти перчатке, но уже поздно. — Предупреждай, когда захочешь опять что-нибудь такое выкинуть. — Ну, тэнгу, я ж всего разок шлёпнул тебя по жо… — Клянусь священной сакурой, если ты сейчас же не заткнешься, о смерти последнего багрового они в Тейвате не узнает никто, потому что от него останется горстка пепла. Итто жутко смеётся и тут же заходится в кашле, потому что Сара метко приходится кулаком ему в солнечное сплетение. — Как ты жестока, вся несправедливость мира, обращённая на меня, превратилась в человека и заимела твое лицо, — кряхтит Итто на последнем издыхании. Сара фыркает, ткнув ещё кулаком ему в плечо для профилактики, отворачивается на святилище, нагло крадущее все ее внимание. От свёртка пахнет карамелизировавшимся сахаром. Спина Сары такая прямая, за себя даже становится чуточку стыдно. Итто в пару прыжков догоняет ее, бодает в эту невозможно прямую спину и тут же встаёт рядом. — Мне нужно побыть одной — А долго? — Достаточно. — Какой расплывчатый ответ, — Итто дёргает ее за рукав, ловит взметнувшуюся руку, тут же сжимая в собственной и отпуская. Сара сжимает кулак. — Ты ведь не веришь в сёгуна, что ты здесь делаешь? — Но ты веришь. Итто так невинно поводит плечами, что Сара тут же начинает подозревать какой-то подтекст, который она просто не может считать с первого раза. — Не понимаю. — Да и не надо, — Итто смешливо покряхтывает, встряхивает головой, — конец моей причёске, всё против меня! Сара фыркает и зашагивает под дождь, оставляя Итто. ПУСТЬ С НЕЙ ВСЕ БУДЕТ ХОРОШО, ИНАЧЕ, СЁГУН РАЙДЕН, ТЕБЕ ПРИДЕТСЯ ИМЕТЬ ДЕЛО СО МНОЙ И ТОГДА ПОЩАДЫ ОТ МЕНЯ НЕ ЖДИ Потом Сара охрипшим голосом спрашивает, что это он там загадал, что через дождь были слышны вопли. Итто перестает безучастно подпирать стену сямусе — Сара честно потеряла счёт времени, вдруг они здесь уже слишком долго. — Всё тебе да расскажи, — Итто давится смешком, — могла бы и прислушаться. — Мне нужно было отстраниться. Отсчитать сердечное, вслушаться в шепот вечности — Сара никогда не поймёт её, и ей больно от этого, ей нестерпимо этого бы хотелось. Иногда так хочется рухнуть перед ней на колени и спросить почему? зачем? , но Сара знает, что в ответ получит молчание — извечное. — Пусть электро архонтка хранит твою птичью жопу от всех напастей, ага. Итто кладет руки на ее дрогнувшие плечи, ощутимо оглаживая их, поправляет торчащие неровными мокрыми колючками волосы, убирая их за уши с острыми кончиками — Сара недовольно хмурится, Итто жалобно скулит: — Хочу укусить тебя за щеку, еле держусь. — Нет, — строго одергивает его Сара, не заимев ни капли сострадания даже к едва не плачущему выражению его лица. Итто драматично вздыхает, воздевая глаза к небу, но все ещё моросящий дождь не позволяет накрутить драмы сильнее — Итто жаль волосы. Он с разворота запрыгивает под козырек торий и утягивает Сару за собой, деловито хмурится и показывает на себе, чертя ногтем под ошейником, как раз где раньше висел глаз бога. — У тебя здесь что-то. — Тут? — Сара чуть наклоняет голову и зеркально касается места, на которое показывал Итто. Он же шутливо щелкает ее по кончику носа, Сара резко вскидывается, собираясь сказать, что в пятый-то раз она точно не купится на это. Итто утягивает ее с территории храма и ворует у нее поцелуй, да, конечно, тебя такую умную не проведешь. Сара всегда так сурово враждебна, но целовать ее от этого не хочется меньше — у нее сухие мягкие губы и податливый язык. Итто очень хочется прижать ее к себе, оторвав от земли, стиснуть до хруста, вгрызться в мягкое под шею. Сара даёт ему в ответ слишком мало, но это всё, что она может, и принять это условие — данность. Сара хватает его за руки, придерживающие ее за шею, сжимает так крепко и безжалостно, что не будь Итто привычен к ее силе, то может быть бы остановился — хотя и в первый раз даже и не подумал о таком исходе. — Хватит тебе? — Нет, — не раздумывая отрезает Сара, Итто довольно хмыкает, сдавливает её твердые плечи, снова напористо целует, сминая чужие губы. У Итто темные веснушки на скулах и носу и облезающая в струпья кожа на ключицах потому что живёт он преимущественно улицами и вечно обласкан солнцем. Сара вздыхает на грани со всхлипом, это почти больно, но она целует скулы Итто, он, как будто бы боязливо, жмурится, Сара кусает в поцелуе, ударив нечаянно по зубам, и отворачивается, прижавшись собственной щекой к его. Итто ласково ерошит ей волосы, Сара чувствует, как мурашки колят в затылке от этого — от его одежды пахнет плавленным сахаром, больно кусающим за пальцы. — Провожу тебя до Ханамидзаки, да, всей комиссией понавешали везде уведомлений, что за городом много нынче кайраги, и посмотрите на неё, одна до самого Наруками пошла. Сырость поднимается от земли туманной негой, горную тишь разбавляет только это шумное чудовище, в котором трещит, клацает и позвякивает, кажется, каждая телесная клетка. — Я могу за себя постоять, вне работы мне не нужно сопровождение. — Вдвоем просто драться веселее? — Итто надкусывает украденное зелёное яблоко и брезгливо морщится от кислоты. — Фу, недозрелое. Мысли перекатываются, как дурашливые бакэ дануки, которым Сара оставляет еду каждый раз, когда приходится подниматься на Ёго. Итто определено такой же дурацкий, и как же угораздило. — Оно и не для тебя, — Сара дёргает его за рукав хаори у локтя, — доедай тогда, раз взял.

***

— И вечно ты мне достаешься побитая и почему-то не мной, считаю это несправедливостью в высшей мере. Итто обходительно не спешит дотрагиваться до нее, пока ещё есть возможность быть застанными врасплох, прячет неспокойные руки в рукавах хаори, скрещивая их на груди. Сара хоть и благодарна, все же искренне надеется, что он не заметил, как предательски дернулась рука ему навстречу. — Архонты, за что, — вопрошает у деревьев Сара, задрав голову. В изгибах шеи цветут ожоги, припорошенные холодной пылью туманных соцветий. Ханамидзака шумно готовится к ночи — детишки разбегаются по домам, взвиваются редкие печные огни и захлопываются бесчисленные сёдзи. — Я хочу сказать, ты должна послушать. — Хорошо. — Я вернул глаз бога, — Итто потягивается вверх, прохрустев всеми частями тела, какими вообще возможно, — и я ужасно зол на то, что он был в основании статуи, знаешь ли. Как можно было додуматься МОЙ глаз бога поместить ТУДА? — Можно эту часть я всё-таки прослушаю? — Сара прикрывает глаза, Итто выскакивает впереди нее и продолжает идти спиной к дороге. — Я вернул глаз бога и теперь наш поединок просто обязан состояться, ты так не думаешь? Т-ш, это был риторический вопрос, дай доскажу, — Итто прикладывает палец к губам, спотыкается, успев ткнуть Сару рогами в грудную клетку, и, выпрямившись, продолжает, нарочно не замечая ее хищно заострившегося лица. — У тебя его не отнимали, не так ли? В этом наверное есть что-то хорошее, когда ты исключение из правил. Я… Мне даже немного жаль, что я так доставал тебя. — Правда? Я бы послушала извинения. — Ох, тэнгу, не порти момент, я же сказал НЕМНОГО. Когда я вернул его, я ощутил что-то, что как будто бы забыл? Потерял? То что Райден отняла у меня. Не подумай, я все ещё увлечен тобой, но с глазом бога это чувствуется совсем иначе. Я стал испытывать больше вины за все, что делаю, и честно говоря, такой расклад мне не нравится, — Итто нервно посмеивается, закинув обе руки за голову, сцепив пальцы на затылке в замок. — Хочешь, чтобы я снова его забрала? — НЕТ. В том смысле, что я ничего больше не собираюсь терять, даже если оно так на меня действует, — Итто постукивает пальцем у виска. Сара сводит брови и чуть прищуривается, на что Итто легкомысленно отмахивается и встаёт наконец рядом, перестав маячить перед самим лицом. — Для личности не очень далекой в плане ума иногда ты изъясняешься так, что я совершенно тебя не понимаю. — Звучит почти как комплимент, ты меня похвалила? — Не совсем. Нет. Я не знаю. Я не знаю, как выразить, — Сара прикусывает костяшку указательного пальца, — выразиться? Не знаю. Город успел закончиться, впереди только извилистая пыльная дорога к Ёго. Сара задумчиво взметывает руку вверх, Итто инстинктивно пробует уклониться, мало ли что, от той же Шинобу прилетает всегда именно по такой схеме. Сара тут же убирает руку, прижав ее к собственному плечу. — Я дотронусь? Ты набрал веток головой, когда полез ягоду собирать. — А, убери скорее. Сара продевает пальцы сквозь волосы, кажется, что-то и правда из них выкидывает — иногда они такие мягкие и воздушные, словно бы трогаешь липкую сеть паутины. Итто хочет уже что-нибудь съязвить, но удивлённо ловит чужой вздох губами и рука Сары, так и оставшаяся на голове чуть повыше уха, кажется невозможно горячей. — Ты берешь меня моими же методами, это нечестно, придумай что-нибудь свое, — Итто закатывает глаза. Сара хмыкает и тянется за ещё одним поцелуем. Итто ластится в ребристую ладонь, принимает осторожную ласку, полуприкрыв глаза. От рук Сары пахнет свеже оборванными кровоцветами — едко-медово — на вкус они всегда горькие.

***

Царапина на лбу саднит, а ремешок маски пересекает ее по самому глубокому месту. У Райден мягкие руки, так редко берущиеся за оружие, и во взгляде — пустота, выворачивающая наизнанку, ты не твой клан, Сара, встань, мне не за что прощать тебя, Инадзуме повезло, что ты у нее есть, мне повезло. Сара не знала, что сердце может изойти в пепельную труху за несколько мгновений. Сара цепляет за широкий пояс глаз бога, забрав верх кимоно под тасуки, опускает руки в широкий ручей — перья у локтей, не сдерживаемые плотным рукавом, ощутимо вздрагивают. Итто воодушевленно болтает, перескакивая с темы на тему, и замолкать не собирается, это удивительно успокаивает, Сара сжимает в стёртых до мозолей ладонях гладкие скользкие камни и закрывает глаза. Поток обивает ночным холодом по запястьям, кожа становится розовой, а под веками пляшут огоньки назойливых цицинов. — Кудзё, скажи что-нибудь, я уже устал языком чесать, — Итто широко и с оттяжкой зевает, поводя потяжелевшими плечами — он может стаскивать на них по пятеро весело хохочущих ребятишек или, как сейчас, одну навернувшуюся у подножья горы тэнгу. — Ты устал? — Сара открывает один глаз, Итто тут же подбирается, скрывая желание ещё раз зевнуть во всю свою зубастую пасть. — Были ли дни ужаснее этих. — И не говори, ты так со мной ни разу и не подралась, трусишка, — Итто грозит ей пальцем, как не сильно серьезный родитель, пытающийся в воспитание. Сара задумчиво наклоняет голову к плечу. — Дай мне ещё подумать. — Как невыносимо ожидание, кто бы знал, но я джентльмен, так что думай, сколько хочешь. — Сколько хочу? — Нормально до завтра? Сара сдержанно отмалчивается. Итто долго смотрит ей в глаза, даже нахмуривается — выглядит совсем не страшно, если на это был расчёт. Ее не пугает ни одна его демоническая черта, как и его — ни одна из ее. Сара тянет ледяные руки вперёд, дотрагивается до его мгновенно исказившегося в недовольство лица. Светлые ресницы щекочут пальцы, Сара перехватывает руки в замок у Итто под затылком. — Тепло, — выдыхает Сара. Итто корчит лицо, будто она ему в рот соевым бобом сплюнула. — Я откушу твой длинный нос, тэнгу. Сара вздыхает и, приблизившись, шепчет, клацнув мелкими острыми зубами. — Я первая прогрызу тебя насквозь. Итто хитро хихикает. В полусумерках тени становятся отчётливо чернее, а черты лица заостряются — зрачок напротив горит золотистым полуночным диском. Если снять с острых плеч кимоно, сбрасывая все лишнее сковывающее, тут же вырвутся вечно сложенные за спиной крылья. Одно заломано ещё с детства, полностью не расправится — Итто благоговейно тянет к нему пальцы, лаковые перья скользят по коже. — Ночь сегодня будет длинная, да? — Если ты не уснешь, глупый они, — Сара потягивается и роняет руки в лазурью светящиеся тысячами обещаний цветы. Алое расплескивается по коже, наэлектризованный воздух тяжел и щекочет в носу. Хочется расчертить по ее лицу линии — от внешних углов глаз вниз по щекам, как катятся слезы, как проклинаются они. Итто восторженно думает, что влюблен — по ощущениям целую вечность. — Даже и не подумаю.