В своё время

      Ему действительно стоило ожидать этого, но Изуку всё равно оказался не готов к тому, что Каччан так сорвется. – Да оставь ты меня уже в покое! Мне не пять лет, Деку! Я могу о себе позаботиться!       Чашка, которую он в секунду назад держал в руках, с грохотом врезалась в стену, разбиваясь на осколки и оставляя мокрое пятно на обоях. Изуку отшатнулся, рука, которая должна была коснуться напряженной спины, повисла в воздухе, когда Кацуки обернулся к нему с горящими глазами, которые словно пытались испепелить его на месте.       Он не любил видеть Кацуки таким. Справедливости ради, в последние годы ему нечасто приходилось это делать, но чувствовать гнев напарника, направленный в его адрес, было по-прежнему тяжело. Особенно когда у него были самые лучшие намерения.       К тому же собственные эмоции тоже рвались наружу. Изуку хотел быть полезным, его помощь так грубо отвергли, и сочувствие на секунду уступило место вспышке раздражения.       К счастью, он погасил её довольно быстро. Ему сложно было понять саму идею о том, что помощь может быть нежелательной, но с годами Изуку смирился с тем, что нельзя заставить человека принять её, если он не готов или не хочет.       Просто рядом с Кацуки, особенно когда Изуку видел его в тяжелом состоянии, придерживаться этой установки подчас становилось особенно сложно.       Кацуки всё еще буравил его взглядом, жесткие злые глаза будто бросали вызов, ожидая, что Изуку набросится на него в ответ, но он не собирался этого делать: громкая ссора могла облегчить состояние Каччана прямо сейчас и помочь ему выпустить пар, но в итоге они могли наговорить много неприятных слов друг другу и последствия потом ощущались бы целыми неделями.       Вместо этого Изуку просто прикусил язык, кивнул, развернулся и поплелся в свою комнату, успев заметить, как раздражение на лице Кацуки в секунду сменилось на растерянность, которая в свою очередь уступила место вспышке вины.       Изуку хотелось остаться, чтобы успокоить его, сказать, что Кацуки не за что себя винить и что он не обижен, но он рассудил, что дать пространство Каччану сейчас было важнее.       Дверь в собственную спальню закрылась с мягким хлопком, и Изуку, не снимая с себя одежды, забрался на кровать и плюхнулся на живот поперек неё, прикрывая веки. Глаза по-прежнему немного жгло, но жалеть себя сейчас казалось глупым.       Кацуки сейчас было намного хуже.       Он в конце концов знал, что Кацуки лучше не трогать в таком состоянии. У Изуку сегодня был выходной, который он потратил на то, чтобы съездить в Мусутафу к матери, помочь ей с делами. Заодно он заглянул к тетушке Мицуки и дяде Масару, передавая подарки от Кацуки – родители Каччана были достаточно любезны, чтобы притвориться, что не знают, от кого они были в действительности.       Он успел вернуться к город, в котором они работали, к вечеру, и был встречен новостями о серьезной схватке, закончившейся разрушенными зданиями и даже несколькими жертвами среди мирного населения. Кацуки, у которого в тот день был патруль, разумеется был среди героев, которые приняли участие в сражении, принял на себя основной удар, но вместо заслуженной благодарности столкнулся с тем, что несколько новостных каналов высказалось о том, что именно участие в бою Динамита стало причиной разрушения зданий. Как будто именно он своими взрывами спровоцировал большинство разрушений.       Что за головная боль! Он не мог понять, почему СМИ так нравится мусолить эту тему. Взрывной характер и несдержанный язык Кацуки, особенно в присутствии репортеров, сослужили ему дурную службу в начале его карьеры: несведущим людям слишком легко было представить, что Каччан ведет себя на поле боя точно так же, как держит себя на публике, несмотря на то, насколько это на самом деле было далеко от правды.       Контроль Каччана над причудой был безупречным. Айзава и все испытания, которые им пришлось пережить во время учебы в ЮЭЙ, хорошо вдолбили им в головы, что спасение мирных жителей должно быть приоритетом, и сражаясь в черте города Каччан не позволил бы себе забыть о том, где он находится: Кацуки никогда не стал бы усугублять ситуацию, создавая ненужные разрушения и ставя под опасность жизнь людей, которых поклялся защищать.       Это, однако, не мешало беспринципным журналистам набрасываться на него практически после каждого его боя и делать всё возможное, чтобы смешать его имя с грязью.       Сегодня как раз был один из таких случаев, и когда усталый и вымотанный Кацуки вернулся домой, Изуку знал, что ему стоит оставить его в покое. Однако собственное беспокойство не отпускало его, и он продолжал крутиться вокруг Каччана, то пытаясь вывести его на разговор, то позаботиться о нем тем или иным способом, что, вероятно, лишь раздражало и выводило Кацуки из себя до тех пор, пока он не взорвался.       Изуку действительно просто нужно было переждать и позволить Каччану остыть.       Его сознание уже начинало немного дрейфовать, когда слух вдруг уловил тихий скрип открывающейся и закрывающейся двери, но никаких звуков за этим не последовало. Изуку молчал и не двигался, просто ждал, стараясь оставаться расслабленным и лежать неподвижно. По его меркам прошло порядка нескольких минут, прежде чем послышались шаги, а затем кровать прогнулась под добавившимся весом, когда Кацуки поставил на неё одно колено.       Последовало еще несколько секунд. затем Каччан переместил на кровать другое колено, забираясь туда целиком. Еще немного ожидания, и его тело уже осторожно укладывалось рядом. Наконец широкая ладонь скользнула по талии Изуку, и его аккуратно притянули к пышущему жаром телу.       Кацуки негромко облегченно выдохнул, явно расслабляясь. Изуку почти ненавидел себя, за то что произнес: – Я не сплю, Каччан. – Блять, – выругался Кацуки тихо, слегка вздрогнув, но к облегчению Изуку не попытался встать или куда-то сдвинуться. – Я просто… – Не хочешь говорить, – подсказал Изуку. – Я понял. – Мфм, – неразборчиво согласился он. – Не сейчас. Потом. – Не сейчас, – согласился Изуку. – Мне не стоило давить.       Он неловко заерзал, чтобы повернуться боком так, чтобы оказаться лицом к лицу с Кацуки: ну, или вернее с его макушкой, потому что Каччан забрался на кровать так, что его лицо сейчас было где-то на уровне ключиц Изуку. Он положил согнутый локоть себе под голову, а ладонь другой руки опустил на голову Каччана, чтобы иметь возможность осторожно перебирать его волосы.       В обычное время это всегда выводило его соседа по квартире из себя, но когда Кацуки был перегружен эмоциями, уставал или переживал что-то, поглаживания по волосам напротив успокаивали его – Изуку мог это видеть и чувствовать.       Как он и думал, Кацуки тут же прикрыл глаза и придвинулся к нему, подставляя голову, и Изуку пришлось сдержать улыбку. Ни дать ни взять – угрюмый котик, который снизошел, чтобы позволить себя погладить. Он бы наверное подумал, что Кацуки заснул, если бы рука напарника не поглаживала спину Изуку: Каччан, скорее всего машинально, повторял движения его собственной ладони.       Изуку всё еще хотелось говорить. С его языка так и рвались слова о том, что Кацуки ни в чем не виноват. Что он всё сделал правильно. Что ни одна из жертв не лежит на его совести, и что если бы не Каччан, жертв скорее всего было бы намного больше. Однако он понимал, что если бы заговорил об этом сейчас, то сделал бы больше ради своего успокоения, нежели Кацуки.       В конце концов, Каччан ясно показал, что сейчас он куда больше нуждается в комфорте. И Изуку с радостью мог ему это обеспечить.