Мгновенное привыкание

Его потянули за волосы, вынуждая повернуть голову. Шеи коснулись сухие прохладные губы. - Ты готов, Марти? Слова разбежались по телу дыханием и парой сотен мурашек. Холодно… как всегда, холодно, он полностью раздет и растянут на кровати, и не хочется открывать глаза. Он не знает, к чему должен быть готов, никогда не знает. Ему кажется, что он подвешен в пустоте, так мало прикосновений и так неощутимо скользит шелк под спиной. Холодно… Все волосы на теле стоят дыбом. Он знает, что скоро станет жарко, и что ежиться нельзя, и разговаривать нельзя. Когда будет можно издать хоть звук, ему скажут. Мартин едва заметно кивает. Нельзя шевелиться и открывать глаза, но ему и не хочется. Его не привязывают, в этом нет необходимости, он уже приучен слушаться одного только слова. Приучен – даже без слов. По подбородку скользит палец, поднимается выше, по нижней челюсти к уху. Щекотно, но он не вздрагивает, только крепче сжимает веки. Палец двигается по щеке, обводит губы, по самому краю. Потирает верхнюю, потом нижнюю. Губы становятся чувствительными, начинают гореть от прилива крови. Палец замирает, обводит еще один круг, теперь уже едва касаясь и вызывая инстинктивное желание вжаться затылком в матрас. Соскальзывает с края, царапает огрубевшей кожей. Мартин с трудом справляется с собой, чтобы не вздрогнуть и только резко выдыхает, через нос. Просто невыносимо щекотно. - Открой рот. Он послушно размыкает губы, позволяя пальцам беспрепятственно скользнуть за них, провести по зубам, слегка надавить, разжимая челюсти. Вкус – сладковатый, от воды, и кислый, от металла. Там, где фаланги соединяются с ладонью, остается только вкус кожи, сухой и теплый. Пальцы касаются нёба, поглаживают, и не дернуться очень сложно. Скользят к корню языка, прижимая его к нижней челюсти, щекочут нежный, мягкий нёбный язычок. Мартин часто дышит, жмурится, изо всех сил стараясь не закрывать рот. Глотка самопроизвольно сжимается. В животе начинает собираться жар. Пальцы двигаются назад. - Оближи. Он с трудом сглатывает, осторожно гладит языком, посасывает. Слюны мало, но он надеется, что для смазки еще рано, и у него будет шанс исправиться. Член твердеет, наливается кровью. Горячо. Влажные пальцы коротко прижимаются к его губам – охлаждают, приятно. По горлу, оглаживают кадык. Потом ладонью. Вверх, до челюсти, вниз, к ключицам, не спеша. Вены пульсируют под ладонью, Мартин чувствует, как толкается кровь. - Руки за голову, Марти. Охватывая, сжимая. Жарко. Тяжелеют яйца, член прижимается к животу. Внутри вздрагивает, сладко и бессильно. Он отпускает. Проводит по выступившим венам, ласково, осторожно. Мартин сглатывает. В голове нет мыслей, только пустота, ждущая, податливая. Готовая ответить на любой приказ. В теле жар, тоже ждущий, изматывающий. Короткие, прохладные поцелуи, кажется, должны его остудить, но разжигают еще больше. Он об этом знает, поэтому целует, пыточно медленно, от изгиба шеи и ниже, до живота. Стонать нельзя, просить нельзя. Мартин судорожно дышит – это можно. К соскам – как два электрода, Мартин кусает губы, дрожит. Он лижет, медленно-медленно, покусывает. Хочется выть, хочется извиваться, умолять. Мартин молчит, только давится воздухом, без единого звука. Он проводит ладонями по бокам, и Мартин запрокидывает голову, часто, бессильно дыша. Нет. Нет-нет-нет. Это хорошо, это приятно, это совершенно невыносимо. Мартин боится щекотки, обожает ее, ненавидит – все вместе. Жарко, очень жарко. Он не щекочет сильно, но Мартина трясет. Мелкой-мелкой дрожью, тело не двигается, только мышцы. Воздуха не хватает, мучительно, жутко. Лицо горит. Пот ползет по коже, тоже щекочет. Мартину кажется, что у него плавятся мозги. - Выдохни, Марти, - тихо смеется. Мартин дышит жадно, как в первый раз. Хватает воздух ртом, чувствуя себя рыбой на песке. Расслабляет руки, тело. Слабость накрывает тяжело, как волной, течет внутри и насквозь. Мир вокруг качается, плывет. В голове шумит, как будто рядом море. Он гладит Мартина по животу. Обхватывает губами член, Мартин жмурится до боли. Живот сводит судорогой, такой сладкой, что начинают ныть зубы. Это ненадолго. Кончать без разрешения тоже нельзя. - Открой глаза. Веки неподъемные, ресницы слиплись, точно в глаза налили клея. От неяркого света текут слезы, все расплывается – от слез и с непривычки. Ласковое движение по члену. Шорох рвущейся бумаги, тихий металлический звук. Жарко. - Смотри, Марти. Полоска серебристого блеска. Металлический стержень, длинный, тонкий. С закругленной металлической капелькой на конце. В висках стучит, мир качается, пытаясь опрокинуться. Дышать тяжело и хочется закрыть глаза. - Смотри. Смотри. Мартин смотрит. Многие удивляются, какой Мартин послушный с ним, но это просто слишком большой риск, бросить вызов во второй раз. Играть – с ним – тоже нельзя. - Это не больно. Это не больно. Это безумно, так безумно, что останавливается дыхание и закатываются глаза. Холодная металлическая головка скользит внутрь, точно в капельку, выступившую на члене. Продвигается вперед и чуть-чуть – назад. Хочется выть. - Не двигайся, Марти. Разорвешь себе все. Жарко. Пот катится по лбу, по груди, по рукам. - Смотри. Локоть давит на бедро, одна рука придерживает член, направляя, вторая – стержень. Обжигает, холодом, осторожным мягким скольжением. Вперед, назад. Мартин не может сдержаться, задыхается, всхлипывает. Можно не волноваться о том, как бы не заорать. Голос пропал, связки не шевелятся. Стержень проходит внутрь на треть. - Шш, шшш, Марти. Хороший мальчик. Мартин считает, что ко многому привык, но так его не брали ни разу. Кажется, что эту палку вогнали до самого корня. - Смотри. Мартин смотрит. Заслужить прощенье сложно, а отказаться он не сможет. После первого же раза не смог. Мгновенное привыкание. Стержень во что-то упирается, Мартина дергает, как от тока. Стержень внутри уже на две трети. Осторожно двигается назад. Снова вперед, мягко преодолевая сопротивление. Кажется, что по голове ударили чем-то тяжелым и огромным, низ живота скручивает судорогами. Шевелиться нельзя, мышцы сокращаются сами. Мартин всхлипывает, вокруг качается темнота. Он не может это сдерживать, правда, не может… - Кричи, Марти. Мартин орет так, что у самого закладывает уши. - Слушай, это точно пройдет? – Мартин морщится. Член жжет изнутри, не очень сильно, но ощутимо. Голос хриплый, и еще неизвестно, что саднит сильнее - член или горло. Господи, он, кажется, никогда еще так не орал. - Три-четыре дня, максимум неделя, и будешь как новенький, - отзывается Ларс . – Болит? - Нет, терпимо, – сейчас нет, зато от оргазма он чуть не умом не тронулся, когда сперма хлынула по раздраженному каналу. Сочетание дикой боли и такого же дикого удовольствия – вполне в духе Ларса. Мартин прикрывает глаза. Хочется непроизвольно вздрогнуть, но он сдерживается. В голове и в теле легкость, мыслей нет, ни единой, абсолютная пустота. Он, пожалуй, ценит ее больше всего, больше удовольствия и боли. Ларс единственный, кто умеет заставить его забыть все, вплоть до собственного имени. Мартин скорее дал бы ему перерезать себе горло, чем расстался бы с ним. - Если будет совсем плохо, говори, дам таблетку. Утром еще обработаем. К счастью, речь не идет пока ни о том, ни о другом. - Хорошо, - Мартин кивает. Потом переводит взгляд на него. Нестерпимо, до зубовного скрежета хочется прикоснуться. - Ларс? - Что? - Давай еще раз? Только, - хочется отвести глаза, привычка просто невероятно сильная, - можно, я буду тебя трогать? И обойдемся без этой металлической хреновины? - Да, - Ларс кивает. Мартин чувствует восторг от одного этого короткого слова и наслаждается им, им и предвкушением, и тем, как сбивается дыхание, когда Ларс подходит ближе. Он разрешает себя раздеть, и Мартин готов касаться, дотрагиваться до него вечно, как загипнотизированный наблюдая, как светлая кожа сминается под пальцами. Разрешает поцеловать, пока перед закрытыми глазами не начинают плясать искры. Возбуждение сносит крышу, накрывает с головой. От легкой боли в члене оно усиливается, и Мартин знает, что снова чуть не свихнется, когда кончит. Наверное, правы те, кто называет его больным ублюдком. Он прекрасно понимает, чем стал для него Ларс, он до истерики, до паники боится его злить. Ему становится физически плохо от мысли, что он может надоесть. Ларс может убить, хуже, чем убить его одним словом, и тогда, правда, лучше бы разобрал на органы. И Мартина это невероятно заводит. - Перевернись, Марти. Возбуждение взлетает до небес, когда он чувствует Ларса кожей к коже, когда тяжелое тело накрывает сверху. Можно прижаться к нему всей спиной, можно почувствовать внутри. Можно двигаться с ним, медленно и жарко, отключив все мысли. Можно вздрогнуть от коснувшихся уха губ, подставить шею, напрашиваясь на еще один поцелуй. И совершенно не хочется открывать глаза.