Рваные раны

— И зачем ты это сделал? — спрашивает Шурик, глядя поочередно на Лёвино предплечье и на лицо. Бортник пристыженно опустил голову и поджал губы. — Лёв? Тот молча мотает головой. — Я... Я не знаю, — шепчет он. — Так вышло. Уман проводит по ещё кровоточащим следам, осуждающе поджав губы. Потом молча встаёт с дивана и возвращается с перекисью, ватой и бинтом. Перекись льется на ранки, Левчик шипит и ойкает. — Терпи, — тихо, но строго осаждает его Шура. Жидкость пенится, стекает по руке, окрашиваясь в розоватый. Руку бережно бинтуют, подложив ватку. Подносят к лицу. Касаются губами. — Не смей, слышишь? Больше не смей. Шурика неожиданно обнимают за шею. Очень крепко. Уман даже теряется. — Прости меня, Шурик, прости, я больше не буду. Правда не буду, Шур, обещаю! Шура обхватывает друга и утыкается носом в его плечо. Крепко жмурится, поджимает губы. — Зачем? Объясни пожалуйста, — куда мягче чем в первый раз спрашивает Шурик. И то ли интонация повлияла, то ли Лева вспомнил, но Бортник тихо начинает говорить. — Я... Я ревную, Шурик. Ревную и тоскую. Мне мало тебя, невероятно мало. Ты все время с Куртками и с семьёй, и виделись мы в последний раз на репетиции. Когда мы встречались с тобой не по работе, а? Вот и я не помню. Ты мне не пишешь и не звонишь, я тебе... Я тебе не нужен. У тебя есть свои друзья, интереснее, старше, образованнее. Ближе к тебе, чем я. А я не могу, я не хочу. Не согласен я тебя отпускать. Мне обидно, значит я просто не заслужил. Вот я и режу руки, чтобы... — Бортник прерывает свою тираду на тихий всхлип. друг успокаивающе проводит по спине ладонью. — Чтобы ты на меня обратил внимание, Шурик. В комнате повисает тишина, разбавляемая редкими всхлипами Лёвчика. — Дурак. Как ты... Лев, ты такой дурак, — подводит черту Шурик. — Я люблю тебя. Никого нет ближе для меня чем ты, мой друг. Правда. Никого. И всем я про тебя, такого чудесного Лёвушку, рассказываю. Ты прости меня, мы и правда давно не общались в неформальной обстановке. В этом моя вина. Шура отстраняется от Лёвки и заглядывает в глаза, которые от слез стали ещё голубее. — Ты только пожалуйста, родной, не забывай больше о том, что ты самый дорогой мой человек. И если ты хоть чуть-чуть усомнишься в этом, то приходи ко мне. И я снова скажу тебе, как ты мне дорог. Лёва снова тычется в плечо Шурика. Вдыхает его запах и осторожно перебирает длинные прямые волосы, напоминая себе, что он единственный человек на свете которому это дозволено. — Пойдем попьем чай и обсудим песню. Я написал песню, — тихо бубнит Левка и шмыгает носом, напрочь заложенным от слез. — Ну пойдем, — усмехается Шурик. Зарывается в волосы друга своими длинными пальцами, а потом утыкается в висок. — Но сначала ты пойдешь высморкаться. Идёт? Лёва кивает и слазит с кровати. По дороге в ванную он ловит себя на мысли, что больше ни за что на свете не позволит себе усомниться в том, что Шуре он не нужен. И совершенно точно больше никогда не сделает себе больно