возмездие

корчиться, корчиться, корчиться – в слепом молчании, с перерезанным горлом и опухшим языком. хвататься руками за сердце, дышать, как рыба, широко открывая рот заглатывать воздух – и ни звука. тихо, тихо. тишина. разрывает барабанные перепонки, тупым ржавым лезвием режет, выкалывает глаза – чтобы не видели – ненависть. 1. быть слепым 2. быть глухим 3. быть жестоким 4. изворочено, грубо, выламывая кости, выкручивая суставы, ради твоего же блага – черство, тихонько успокаивая, мол «все хорошо будет, так надо, потерпи чуть-чуть». верю, верю, верю, и буду терпеть, пока все не закончится. и буду ждать, подвывая-поскуливая, кусая большой и указательный – лишь бы не звука, лишь бы не сильнее, лишь бы не в живот, лишь бы не ногами. а вокруг – белоснежно-белёхонько – люди ходят, улыбаются, пряча за воротниками окровавлено-металлическое, острое, уносящее за собой все живое. и пятилетний ребёнок с ножом-бабочкой – заливается хохотом – а взрослые, улюлюкая, подначивают «вот молодец, красавец» – проливая слезы гордости: «вырастили же – герой». и ненависть зарождается – по-обезьяньи играя на нервах, крича что-то в черепе, колотя по костям кулаками. заигрывает, строит глазки, щелкает – нужно отталкивать, но сил нет – исчерпались все. и приходится погружаться, растворяясь в щелоке, и молиться – избави от лукавого – колени отбивать вместе локтями, и лоб в кровь раскраивать, окропляя доски собственным – принадлежащим всем, кроме тебя. и ненависть растет, развивается – будто сгусток клеток в утробе матери, постепенно превращаясь в самостоятельный организм, со зрелостью разрывающий брюшную стенку, выбрасываясь наружу и делая первый вдох. и ненависть живет – осиным роем крутится вокруг, залезая лапками в нос, глаза и уши; жаля язык и мягкое нёбо – вместо смирительной рубашки, как полагается больному человеку – «угрозе для общества» – успокаивая удушьем. и ненависть не умирает, а продолжает пожирать всех и вся – она бессмертна, и искоренить ее можно, искоренив только тех, кто не может ей противостоять – выбивая клин клином. и сама идея – обнаженно-резкая – оголенным проводом, бритвенным лезвием, кроваво-ржавым по по-детски нежной коже – роится в голове, жужжит, жалит каждую клеточку мозга: «давай, давай, давай, давай». и отдаешься, превращаясь в кровавое месиво, растекаясь безвольной лужицей по асфальту, и огонь, и красный, и дым, дым, дым, дым. и дышать трудно. и вот она – ненависть – выходит, виляя бедрами. и дети кричат, ревмя ревут, и женщины, и кровь, и блеск ножей, и выстрелы, проклятия – все смешалось, хаотично, вихрем носится, завывает. и черная земля, и выгоревшее, уставшее солнце. и небо – кислой шипучкой из детства на языке. и на коленях приходится отползать, прикрывать голову; и цепляться, прося о прощении, и целовать ноги «не надо, не надо, пожалуйста». а она толкнет, ехидно улыбаясь, наступит на грудь, и будет давить, давить, давить, пока не размажет по полу, пока череп не хрустнет и ребра не начнут трещать, как иссушенные ветви старого дерева, обретшего покой под шум бензопилы.

***

и я просыпаюсь, в прилипшей к спине футболке, задыхаясь в кошмарном бессилии, дергаясь, пытаясь увидеть хоть что-то, кроме черноты. и голову, по достоевскому, топором разрубает головная боль, и позвоночник выкручивается из спины ужиком, пойманным мальчишкой и брошенным в костер. и мне кажется, что тысячи чужих глаз смотрят, и тысячи чужих ртов проклинают – я всех их чувствую, я всех их слышу. и я кричу – громко, надрывая голосовые связки, монотонно, всхлипывая, пока темнота перед глазами не рассеивается. и я вижу свои руки – они полностью в крови.