They say the good ones go too soon

Маринетт ступала по жёлтым жухлым листьям, которые хрустели под её ногами. Каждый раз было тяжело приходить сюда. Такая огромная пустота заполняла её грудь, когда она оказывалась здесь. Наверняка, он бы отругал её за то, что она из раза в раза не даёт зажить кровоточащей ране, но она чувствовала, что должна была быть здесь каждый месяц, ведь иначе ей становилось ужасно плохо, даже хуже, чем ей было сейчас. Пройдя до ужаса одинаково серые ряды, от которых веяло холодом, она наконец пришла к нему. Его место выделялось большим памятником, на создание которого отдали деньги почти все жители Парижа. Даже в мраморе две его личности не были едины — Адриан, стоящий спереди, с невинным и полным надежды взглядом, а позади, словно тень, Кот Нуар, готовый в любой момент сорваться с места и защитить всех. Ещё один памятник стоял в парке рядом с её домом, но уже не тот, который установили вначале их геройского пути. Нет, он был совсем иным. Ледибаг была изображена решительной, смелой, но всё равно немного испуганной. На её лице была ювелирно изображена одна слеза, губы скульптуры были плотно сжаты, а правая рука была крепко сжата в кулак, и каждый знал, что она держала. Кот Нуар же мягко держал её за плечи, словно успокаивая. Скульптор постарался на славу и смог передать тот самый взгляд и ту самую улыбку, которые теперь вызывали слёзы у Маринетт. Её Котёнок в этой работе был изображён словно её ангел-хранитель. Хотя почему «словно»? И всё-таки были вещи, которые бы не мог передать никто — зелень его глаз, мягкость кожи и то, как его волосы, цвет которых так напоминал солнце, развевались на ветру. Однако ему бы, наверняка, не понравилось наличие двух таких больших скульптур, ведь он никогда не любил пафосность, которая преследовала всю его жизнь, но он действительно заслуживал любовь народа. — Привет, — сказала Маринетт, прикрывая калитку за собой. Она аккуратно положила букет из розовых и красных роз — тех, которые раньше он дарил ей — и стала убирать упавшие листья, стараясь не смотреть на камень, который не передавал и капли настоящей души. Кто вообще придумал, что все моги… Все памятники должны быть такого неживого и тусклого цвета, если сам человек, которому этот самый памятник посвящался, был ярче любой звезды? Закончив, Маринетт присела на небольшую лавку, сжимая челюсти, чтобы не расплакаться в очередной раз, но она знала, что все её попытки тщетны. — Я… Я принесла тебе твои… Л-любимые макароны с м… С маракуей, — дрожащим голосом произнесла она, доставая из сумки маленькую зелёную коробочку и ставя её на землю у постамента. Но он ведь никогда их не сможет съесть, так зачем она приносит их? Может, потому что его сме… Его уход был слишком неожиданным, потому что они не успели попрощаться, потому что ей было не с чем и не с кем прощаться на церемонии, она всё ещё до конца не принимала, что его больше никогда не будет рядом, что больше никогда не увидит чёрный как ночь костюм, никогда не коснётся его руки и никогда не услышит его смех, такой чистый и задорный. Она помнила тот день слишком хорошо, хоть это было три года назад. День, когда ей не удалось спасти самого дорогого человека, день, который хотелось забыть, но он не стирался из её памяти. Она ведь сама была виновата в том, что в одиночку пошла к Бражнику. Ведь тогда бы Габриэль Агрест не избил бы её до полусмерти на глазах у парижан, а Адриан, её милый, храбрый Котёнок, не трансформировался бы на глазах у всех. Но кто знал, что отец пойдет на убийство сына? Кто знал, что он настолько обезумел от желания заполучить камни чудес любой ценой, что он с такой легкостью сможет отнять жизнь у человека, который так искренне его любил, несмотря на его равнодушие? И кто знал, что Адриан окажется сентимонстром, и после одного лишь приказа Бражника его не станет, словно он и не жил предыдущие шестнадцать лет, словно его никогда и не было? Ведь всё, что осталось после — белое пёрышко, взлетевшее высоко-высоко, серебряное фамильное кольцо, каким-то магическим образом оказавшееся на пальце злодея, и чёрное кольцо, с глухим звуком, упавшее на железную балку Эйфелевой башни. А ведь Адриан так и не узнал, что тем чудовищем, скрывавшимся под маской Бражника, был его отец… И герои, которые стали действительно близкими друзьями, не попрощались. Последнее, что сказал Кот было: «Ты пожалеешь, что тронул мою Леди». И ведь действительно пожалел. Только за то, что уничтожил напарника Леди. Ведь в тот вечер хоть какая-то справедливость восторжествовала. Потому что Ледибаг убила Габриэля Агреста. Она была в шоке, отчаянии и гневе, когда Нуар, даже не успев сказать хоть слово, растворился в воздухе. Секундами позже девушка напала на Бражника, не жалея сил, сорвала злосчастную брошь и с холодным взглядом пустых глаз сбросила этого ублюдка с Эйфелевой башни, на которой они стояли. Он молил о пощаде, но сжалился ли он над собственным сыном? Таким же был ответ Ледибаг на его просьбы. Парижане замерли, следя за тем, с какой огромной скоростью летит тело некогда обожаемого многими модельера, а затем разбивается, превращаясь в неживую куклу. Но никто и не думал осуждать Ледибаг или звать скорую. Когда мёртвое тело бывшего Бражника уже лежало на недавно обновлённом асфальте, героиня на ватных ногах подошла к одиноко лежащему чёрному кольцу. Упав на колени и сжав холодный металл в ладони, она закричала. И этот крик заставил вздрогнуть весь Париж. — Прости, что не смогла уберечь тебя, Солнышко, — прошептала Маринетт, чувствуя, как одинокая слеза стекла по её щеке, но она быстро утерла её. — Прости, знаю, что обещала больше не плакать. Надеюсь, ты рядом с настоящим Солнцем. Или лучше с Луной, ведь ты её любил больше. В любом случае надеюсь, что ты счастлив где-то там, — посмотрев на уже закатное небо, одними губами сказала она. Но Маринетт знала, что он её слышит, по крайней мере верила в это. — А помнишь, как мы впервые говорили на моём балконе под луной? И ещё наш танец в Нью-Йорке? — её голос сломался вновь. Она закрыла лицо руками, чувствуя, что не может больше. — Почему так тяжело принять, что ты больше никогда не скажешь свои каламбуры, никогда не назовёшь своей Леди? Мне так тебя не хватает, Chaton. Ласковый ветерок слегка потрепал её волосы так, словно это был Адриан. Из-за этого Маринетт резко вздохнула, вытирая слёзы. — Ты ведь так и не узнал, что я тоже любила тебя. Наверное, это моё наказание за то, что так ужасно обращалась с тобой. Надеюсь, ты смог простить меня. Какое-то время после она молча сидела на этой лавке, предаваясь воспоминаниям и размышляя, где бы они вдвоем были сейчас, если бы не было того рокового дня. Вскоре стало совсем темно, а учитывая, где она была, Маринетт становилось неуютно. — Я пойду, — выдохнула она, вставая с места. Подойдя к статуе, она достала две свечки — одна с ароматом ванили и корицы, а другая — тёмного шоколада. Поставив их у ног фигур, Маринетт достала зажигалку, и вскоре свечи уже горели, наполняя воздух приятным ароматом. — Люблю тебя, — сказала она, целуя монумент с надписью: «верному другу, храброму герою и прекрасному человеку Адриан Агрест — Кот Нуар Юноша, который был героем в обоих жизнях и который остаётся им после их завершения». В тусклом свете свечи на безымянном пальце левой руки блестело кольцо — его кольцо, которое стало единственной ниточкой, удерживающей её в этом мире, не давая сойти с ума и сделать что-то с собой. Ведь ему бы это не понравилось, он был бы расстроен. Поэтому мало-помалу Маринетт строила жизнь из разрушенных обломков прошлой, и лишь одно было неизменно — её любовь к нему. Которую, казалось, не могло разрушить и смыть ничего в этой жизни. — Надеюсь, мы ещё встретимся в следующей жизни, — выйдя и закрыв за собой калитку, сказала Маринетт. Луна освещала ей путь к машине, и девушке очень хотелось верить, что это её прекрасный Котёнок не даёт идти по темноте. Ведь он всегда защищал её, и даже сейчас ничего не изменилось.