Под снегопадом ничто не важно

      Даня никогда не любил зиму с ее ужасными, почти невыносимыми для теплолюбивого парня холодами, с этим опасным для жизни льдом и метелями, не дающими спать. В Магнитогорске, в дали от столицы и вечной суеты, метель казалась абсолютно иной. Она будто прятала небольшую квартиру от всего внешнего мира, и не существовало ничего за пределами бетонных стен. Ночь за окном казалась бесконечной черной дырой, крупные хлопья снега с тихим стуком врезались в окна, будто пытаясь обратить на себя хоть какое-то внимание, только все было безуспешно. Ветер завывал в вентиляции, подобно раненому зверю, и мурашки по затылку бежали то ли от этого звука, то ли от холода, проникающего в комнату через зазоры между деревянными окнами. Даня сильнее кутается в теплую кофту еще, кажется, советских времен. Она пахнет сигаретами, деревом и временем, и парень делает вдох поглубже, задерживая этот запах в легких, подобно табачному дыму.       Где-то в спальне тихо стучит сломанная форточка, канцелярскими резинками привязанная к ручке основного окна, от чего в квартире только холоднее. Батареи дают необходимое тепло, и Даня, тихо скрипя деревянной табуреткой, прижимает к ним колени. Одергивает уже через пару минут, потому что чугун с облупившейся на нем белой краской и чуть почерневший сверху из-за толстого слоя пыли накален до предела. Из крана капает слегка ржавая вода, с тихим звоном разбиваясь о грязную тарелку, и Даня смотрит на эти капли.       Сережа сидит напротив, за другим концом небольшого квадратного стола, и теребит вечно беспокойными пальцами края цветастой клеенки, в нескольких местах прожженной сигаретами. В его темных, задумчивых глазах отражается огонь включенных конфорок на газовой плите, зажженный в целях прогревания комнаты. Черные волосы чуть поблескивают в желтом мутном свете лампочки, одиноко свисающей с потолка. Этой лампы едва хватает, чтобы осветить угол небольшой комнаты, но никто не жалуется. Даня берет со стола свою кружку, на которой гордо развивается флаг Российской Федерации, и отхлебывает немного горячего чая, обжигая губы и язык. Ставит кружку обратно и спиной облокачивается о стену, прижимаясь к пожелтевшим от времени обоям, кое-где посеревшим от того, сколько сигарет было выкурено рядом с ними. Прямо на столе, будто в подтверждение, стоит банка из-под рыбных консервов, наполненная пеплом и окурками. Даню она раздражает, но Сережу устраивает.       А значит, что и Даню устраивает. Устраивает и этот тошнотворный желтый свет, создающий теплый полумрак, в котором хочется находиться всю жизнь. Просто сидеть и молчать, слушать чужое тихое дыхание и то, как звонко в этой тишине капает кран. А в голове пусто, исчезают все заботы и проблемы, все трудности сразу кажутся чем-то неважным. Потому что эта тускловатая серость занимает собой всю душу, обволакивая фантомным теплом, и Дане комфортно.       Комфортно чувствовать на себе чужой взгляд, выжидать пару секунд, только чтобы перехватить его и не отпускать какое-то время. Чтобы получить ласковую, еле заметную улыбку, и забыть о ней почти сразу, а потом, оставшись в одиночестве в шумном Подмосковье, достать ее из глубин памяти. И уже не так тоскливо и одиноко. — Ремонт не хочешь сделать? — спрашивает Даня почти что шепотом, боясь спугнуть эту спокойную, какую-то даже радостную тоску — Пора бы сменить обои. — Не хочу, — так же тихо отвечает Сережа уже в тысячный раз и берет со стола пачку сигарет — Может, через год-другой подумаю.       Даня молча отказывается от протянутой сигареты, потому что вытаскивать замерзшие пальцы из длинных рукавов кофты ну совсем не хочется. Он смотрит на то, как Сережа склоняется над небольшим огоньком, распаляя кончик сигареты, а потом с наслаждением выдыхает дым в сторону Дани, а на обветренных губах так и застыла веселая улыбка. Сережа тихо посмеивается, когда Даня рукой разгоняет дым у себя перед носом, вздрагивая, потому что вынужден вытащить в прохладу комнаты только-только отогревшиеся пальцы.       А внутри тепло концентрируется где-то в груди, будто пластырем заклеивает все душевные ранки и светит ровно так же, как и эта желтоватая лампочка. Сережа делает пару больших затяжек и тушит сигарету прямо о скатерть, бросая окурок на стол куда-то рядом с импровизированной пепельницей. И все держит Данин взгляд, крепко, будто пропадет, если отпустит. Даня зрительный контакт даже не пытается разорвать, лишь наклоняет голову к плечу и улыбается, когда Сережа хмурится каким-то своим мыслям. — Зачем ты приехал? — спрашивает Сережа и хмурится, явно ожидая от этой фразы чего-то другого, более мягкого. А вместо того, чтобы исправиться, лишь перехватывает Данины руки и прячет его пальцы в своих рукавах, охватывая тонкие запястья — Знаешь ведь, что у меня холодно зимой. — Потому и приехал, потому что у тебя холодно, — Даня пожимает плечами и поглаживает пальцами Середины запястья, удивляясь непривычно теплой коже — Из-за тебя я становлюсь сентиментальным.       Сережа хочет ответить, что ему из-за Дани жить начало нравиться, но молчит, потому что Московский читает по глазам и понимает больше и лучше, чем со слов. Сережа точно знает, что Даня все понял, видит это по изгибу тонких бровей и поджатым налитым кровью губам. Сережа их знает наизусть, знает вкус каждой гигиенической помады, коими пользовался Даня зимой и осенью. Малиновая – их самая любимая.       Метель за окном стихать не собирается, даже наоборот, ускоряется в своем танце, будто выстраивая стену из снежных хлопьев и туч, скрывает за ней чужие чувства. Всеми силами не дает личному, не предназначенном больше никому теплу вырваться наружу. — Сыграешь что-нибудь? — беспечно спрашивает Даня и кивает в сторону зала, где стоит старая гитара, а сам крепче сжимает пальцами Сережины запястья, не желая терять его тепло — Не зря ведь голосовыми меня закидывал. — Только петь я не буду, — Сережа кивает зачем-то и выходит из комнаты       Даня лишь на пару секунд остается наедине с метелью и витающим в воздухе сигаретным дымом и совсем слабым ароматом черного чая с чабрецом. Даня этим запахом легкие наполняет до предела, пока не чувствует тянущую боль в грудной клетке. Сережа возвращается быстро и садится обратно на свое место, удобнее перехватывая старую гитару с облезшей краской и старыми, достаточно хрупкими струнами, чтобы любой другой человек отказался на ней играть. А Сережа ведет по ним огрубевшими от работы и мороза подушечками пальцев с какой-то тоскливой любовью, задумчиво постукивая короткими ногтями другой руки по деревянному корпусу с трещиной.       Первые аккорды раздаются как-то неуверенно, даже пугливо, в легкой панике ищут выход, отталкиваясь от стен и прячась в темных, пыльных углах комнаты. Сережа слова песни произносит одними только губами, внимательно следя за тем, какие аккорды зажимает, и Даня тихо усмехается. Песня «Сколько» у группы «Люмен» никогда не была какой-то очень популярной, как, например, «Гражданская оборона», но Сережа был от нее без ума. Влюбился в ее исполнение с самых первых строк в тот же день, когда только-только услышал, и с тех пор она была первая не только в его плейлисте, но и в голове. Даня об этом узнал, когда был вынужден выслушивать Сережин пьяный бред, и с того момента эта песня начала ассоциироваться именно с Магнитогорском не только как человеком, но и почему-то как городом.       И сейчас Даня лишь улыбается, заслышав давно знакомые и едва не заученные наизусть ноты, потому что другого ничего и не ожидал. А Сережа все-таки начинает тихо напевать припев, даже не замечая этого, и Даня полностью растворяется в его тихом, чуть хриплом из-за сигарет голосе.

Сколько было уже боли, сколько. Горько. Каждый день так странно горько, Но только роли не изменишь, и только. Сколько будет ещё боли, сколько?

      Сережа прерывает песню после первого припева и убирает гитару в сторону, вновь протягивая Дане руки. Потому никакой боли и горечи нет, все они замерзают и растворяются где-то в метели, бьющей по окнам крупными, заледенелыми снежными хлопьями. Сережа чуть трет костяшки Даниных пальцев, наблюдает за своими действиями внимательно, словно запоминая, и выглядит, будто первоклассник, пытающийся понять программу пятого класса.       И Даня впитывает в себя этот момент до каждого вздоха, до последней секунды. Потому что завтра метель закончится, унесет с собой это умиротворение и впустит обратно энергичную суету. Вернутся глупые шутки и подколы, вернутся кроткие перепалки из-за какой-то глупости и наигранная двухчасовая обида. Но прямо сейчас Даня сжимает пальцами непривычно теплые руки, смотрит в темные глаза, в которых отражается тусклый свет лампочки и его собственный горящий взгляд, и влюбляется в метель все сильнее.