Растворяясь в яде

Волна бежит на этот берег, Волна бежит и что-то бредит.       Очередные два глотка из фляжки с виски даются куда легче, чем начальные. Напиток уже не так обжигает губы и горло, напротив, перестает чувствоваться, во рту все будто немеет. Она опять пьяна. И шрамы снова болят, а у нее нет сил искать обезболивающее. В последнее время стало проще выпить, хотя, может, это просто стало вредной привычкой, от которой не хочется избавляться. Шум моря сливается с шумом крови в ушах. Ей тошно. Тошно от себя, от мыслей, от кома в горле и неприятного пощипывания в носу, что предвещало слёзы. "Чудесный виски" — подумалось ей, а в памяти мелькает августовская зелень глаз. Так легче жить, не живя эту жизнь. Так проще спать, не чувствуя неутихающей боли. Так лучше – забыть хоть на мгновение то, что не забудешь никогда. И звезды падают за ворот, И ковш на небе перевернут.       Небо здесь потрясающее. Не в первый раз в пьяном угаре она садилась в это кресло. Не в первый раз смотрела в это невероятно звездное небо. Но каждый раз утопала в нем – таком бездонном, опасном и завораживающем. Она тонула в этой мерцающей тьме, а звезды отражались в ее потухших, не просохших от слез, глазах. Так красиво. И в голове смешались мысли, И босиком с бутылкой виски. Мы изучаем этот берег, Волна бежит и что-то бредит.       Он снова не спит. Старые раны ноют, а кошмары, ставшие уже пресной обыденностью, все равно не дают спать. Греция. Когда-то давно он был здесь вместе с мамой, в гостях у министра. Мама надевала купальник и целыми днями загорала на припекающем солнце, ласково обдуваемая морским бризом. Под этим бризом стоял и он, по щиколотку в воде. Здесь было тепло и спокойно, чего не скажешь о сибирском климате. Да и вообще о доме. Дома ждал отец, постоянно напоминающий о себе долг мужчины, слава и вечное служение, амбиции и власть.       Он посещал еще множество стран. Но ни одна не сравнится с этим островком безмятежности, оставившим в его черством сердце (таком ли черством, как ему самому думалось?) неизгладимую тоску по былым временам, а на языке горячный привкус виски, которым его угощал сам министр. Дивный был напиток, почти шоколадного цвета. "Как ее глаза" — подумал он, ступив на землю обетованную спустя 40 лет. Ботинки утопали в ракушечнике, а щетинистые щеки обдавало ночной прохладой, смешанной с капельками морской воды. Приятное чувство ностальгии охватывало, волновало, как и та самая тоска. Но по месту ли? Может, здесь было что-то еще? Он выдохнул и широкие плечи медленно опустились. Форменные мантия и ботинки главы армии Лорда, прошлого воина и нынешнего бюрократа, которому он, несмотря на свое презрение, уподобился, уже лежали на песке, а глаза были возведены к небу. Столько звезд... Если бы Тони был романтиком, он бы подумал о том, что Он и Она могли бы смотреть на одно небо сейчас. Антонин сам не помнил, как бутылка того же виски оказалась в руке, как через каких-то 10 минут она была опустошена наполовину, и как босые стопы уже ласкала теплая вода, пока он задумчиво шел куда-то в неизвестность, оставив тяжелую ношу на песке.       Она снова не спит. Раны ноют, и бесконечные кошмары сливаются в один. Тот, что наяву. Грецию она посещала давно, еще с родителями, на летних каникулах в Хогвартсе. Память услужливо подкидывала ассоциации: запах пряностей, оливкового масла, нагретый палящим солнцем мрамор на ступеньках Парфенона... Гермиона надеялась, что здесь ей больше не будет холодно. Что это палящее солнце согреет ее внутренности, как грело когда-то и дома. Оно грело, но ей не становилось лучше. Только... спокойнее и безопаснее, вдали от прошлой жизни. Вот только осталась ли она прошлой? Вокруг вода песок и камни, И время меряя глотками, И всех вокруг, как ветром сдуло, Нас, как магнитом, притянуло.       Он хорошо помнил ее лицо. Худое, со впалыми щеками и большущими глазами, цвета виски. Они были живыми даже после того, как он морил ее голодом, даже после того, как заставлял ее пройти голой мимо всех Пожирателей, так жестоко унижая ее, даже после невероятных пыток, заканчивавшихся неестественно выгнутыми конечностями, сломанными ребрами и ее слезами. Она была сильна духом, ведь ее глаза все еще горели миллиардами звезд. Пускай и тщательно скрывая это от себя и остальных, он восхищался ей.       Пускай и тщательно скрывая, она была благодарна ему. Он всегда залечивал раны, которые сам же оставлял. Девушка понимала, что он просто хочет, чтобы она дожила до следующих пыток, но она смотрела в его глаза, ища в них дикую пустоту, безумие, кровожадность, но находила нечто иное. Она видела это каждый раз, когда просыпалась ночью. Он стоял у ее тюремной камеры, едва различимый во тьме силуэт солдафона. Но его глаза, казалось, блестели даже во тьме. Она видела этот взгляд и когда однажды проснулась в гостевой комнате Малфой-Мэнора, в теплой постели, одетая. А рядом на тумбе из красного дерева стоял поднос с теплым завтраком. Однако оглушенная взглядом, брошенным мужчиной перед выходом, девушка не смогла проронить и слова. Но она заметила – его глаза были живыми. К друг другу и теперь на берег, Волна бежит и что-то бредит. И звезды падают за ворот, И ковш на небе перевернут.       И её глаза были живыми. Долохов уже потерял сон, думая о том, что сказать Темному Лорду в оправдание тому, что девчонка так до сих пор и не сломалась. Ведь он.. не может её сломать. А хочет ли? Ментоловая сигарета по обыкновению была зажата меж губ, а терпковатый дым, за запах от которого Нарцисса его явно не погладит по головке, вываливался изо рта светлыми клубами. Он проклял ее снова, тем же заклятием, что и в Отделе Тайн несколько лет назад, и теперь слушал, как она кричала от боли в соседней комнате. Но ему это уже не доставляло того самого извращенного удовольствия. Слишком уж он был погружен в свои мысли о ней. Долохов знал, что она выдержит. И осознавал, что устал делать ей больно.       Антонин приносил ей книги. Они даже как-то разговорились о чем-то, обсуждали греческую мифологию, пока она не попыталась выяснить что-то о Гарри и Роне. Тогда он взбесился и дал ей звонкую пощечину. Настолько звонкую, что она слышала гул своей собственной крови в ушах, смешавшийся с шумом морского прибоя. Она не жалела о своих вопросах и о последствиях, ведь это давало ей надежду на то, что все еще можно исправить, что однажды война закончится и Рон спасет ее, заберет в свои теплые, такие домашние объятия. От него все так же будет пахнуть потом, маминой выпечкой и попкорном. Сейчас же вокруг пахло кровью, одиночеством, ментолом и виски. Еще глоток, и мы горим, На раз, два, три. Потом не жди и не тоскуй,       Ее глаза погасли, когда он сообщил о смерти Поттера и Уизли. Когда он сказал, что был там, когда это произошло, когда убили их всех до единого. Антонин помнил, что она не кричала, не билась в истерике и даже не плакала. Она стояла у потрескивающего камина, и история Хогвартса просто выпала из ослабших ладоней. Тогда в этих карих глазах маленькой лани что-то погасло. И отчего ему стало так невыносимо видеть это? Будто весь Олимп, вся поднебесная обрушилась на нее и смела все живое, что было в ней. Антон не раз видел, как надежда покидает человека при смерти. Но никогда не видел, как потухает вечный огонь в еще живом человеке. Это было сравнимо с тем, как в космосе потухает звезда, что светила много миллиардов лет, как схлопывается вселенная и превращается в одну большую черную дыру. Это завораживало и ужасало одновременно, причём первое вызывало второе и осознание этого вызывало необъятный ужас даже у такого закаленного патриция, как Долохов.       Он не помнил, как сделал к ней шаг, другой, как смотрел на нее, а в августовской зелени глаз полыхал страх. Страх, что она умрет, что не переживет этой боли, хотя не раз испытывала едва ли не бо́льшую. Он добился своего. Он сломал ее. Больше не нужно оправдываться перед Лордом и искать новые способы достижения цели. Нет. Однако он был слишком растерян, пребывал в настолько сильном ужасе, что позабыл, кому и чему служит. Его рука коснулась ее щеки. Он ни разу не дотрагивался до нее так, лечил только с помощью магии, и это... Пожалуй, для него это было самым интимным прикосновением в его жизни. Не сравнимым ни с одним грязным касанием женщины. Ее потухшие, полные слез глаза смотрели на него, и для Антонина, как бы то абсурдно не звучало, это был крах всего. Ладонь с ее щеки соскользнула дальше, к затылку, надавливая на него и прижимая к своему плечу. Ее хотелось утешить, как и утешиться самому. Почему все было так, будто потерял нечто важное он, а не она? Вопросов было много, но все они поглощались той самой черной дырой в области груди. Он снова не помнил, как ушел и оставил дверь открытой. Как сказал охранникам-новобранцам идти домой и праздновать победу Темного Лорда. То, что он сделал, наверняка было совершенной глупостью, но ему казалось, что так будет лучше. Что это остановит ту всеобъемлющую катастрофу , обрушившуюся на нее, и слишком глубоко задевшую его. Мужчина чувствовал, что обязан был все исправить, но повернуть время вспять нельзя. Можно было надеяться только на призрачное завтра. В его глазах была надежда.       На следующее утро Беллатриса вопила на весь мэнор, что грязнокровка сбежала. Она порывалась погнаться за ней, убить ее и принести голову Темному Лорду. А его змеиные глаза всё смотрели на Антонина, что был, казалось, не на собрании ближнего круга, а все еще где-то там, в той комнате, сжавши в объятиях ее хрупкий стан, где-то, где его рука все еще прижимала ее за затылок к своему плечу, зарываясь пальцами в густоту вьющихся волос с ароматом корицы. Лорд смотрел на верного друга и молчал еще какое-то время, пока жёстко не приказал Белле замолчать. Антонин, затаив дыхание, уставил взор на своего господина, но.. не понимал. Ведь тот давно уже все прочел в его мыслях. Он знал, что мог умереть сейчас, с одного лишь его шепота. Но этого не произошло. Лорд праздновал победу и не собирался пускать своих лучших слуг на поиски какой-то девчонки. Девчонки, что потеряла всё и не представляет более опасности, ведь ее надежды больше не существует.

***

Гори огнем твой третий Рим, Лови мой ритм. Танцуй, танцуй, танцуй, Танцуй, танцуй, танцуй.       Антонин идет по песку вдоль берега, а в зелени его глаз отражались следы луны. Тяжелый вздох, и еще один глоток крепкого спиртного, которое больше и не пьянит. Недалеко горят огни прибрежных домиков. Возможно, когда-то давно, у него была мечта о таком домике. О тихом и уютном домашнем очаге, где у него семья: красивая, гордая жена и двое детей, с которыми он ходит на утреннюю рыбалку и учит подсечке рыбы. Это было бы вполне возможно, если бы он сам не обрек себя на другую жизнь. Если бы собственноручно не лишил себя того спокойствия, о котором мечтал, которое ощущал лишь когда-то давно, еще будучи юношей. Теперь его старой мечте никогда не суждено было сбыться. Глубоко в душе от этого осознания было так тоскливо и больно… Однако Антонин спешил убедить себя в том, что давняя мечта эта глупа и слишком наивна для такого, как он, что это вовсе не то, что ему нужно. Что смысл его жизни – служение Лорду, и иначе быть не может. Он сделал еще глоток алкоголя, вместе с которым проглотил и эту наглую ложь самому себе. Чтобы не спиться, он выбирал самообман длинною в жизнь. В этом и была жестокая правда. И выбор без выбора.       Проходя мимо домиков, он нарочито рассматривал их без особого интереса, даже с неким отвращением. Если всмотреться сильнее, несбывшаяся мечта снова напомнит о себе, раздирая наживую то, что Долохов только что в очередной раз зашил и засунул подальше. Не думать. Это вредно. Лучше еще раз выпить. Это всегда его спасало, несмотря на то, что даже осушив целую бутылку виски, напиться уже было крайне тяжело. Однако это все еще помогало расслабиться, действовало как умиротворяющий бальзам, который, однако, в этот раз почему-то никак не спасал от волнения, всё нараставшего в груди. Ракушечник уже немного стирал ноги, но Долохов продолжал идти, наметив себе точку возврата в виде каменного утеса, где заканчивалась длинная гряда огней пляжных домов. Приближаясь к последнему, он, кажется, теперь заметил ту самую причину своего волнения, которую доселе ему не удавалось объяснить. Все еще трудно было понять, что он видит на самом деле. Кто знает, может алкоголь все же затуманил рассудок, который теперь забавы ради подкидывает ему такие галлюцинации? Антонин несколько раз проморгался, но знакомый силуэт не исчез. Он все еще видел Её. Её, безжизненно развалившуюся в плетеном кресле и бесцельно смотрящую куда-то в небо. Ноги сами понесли туда. Он шел к ней, за шумом гулко бьющегося сердца уже не различая криков чаек и шума морского прибоя. Не было больше никаких сомнений, это действительно была Гермиона, его сбежавшая пленница. Дыхание стало сбивчивым, а взгляд метался по все тому же силуэту, что по мере приближения становился все более отчетлив. Ладонь крепко обхватила шатающиеся перила, а деревянные ступени были уже преодолены. Их уже разделяли всего какие-то несколько метров, когда он вдруг остановился, глядя на нее. Что он чувствовал в этот момент? Он смотрел на нее и чувствовал слишком много. Это был страх. Нет, не тот, который он ощутил в одной из комнат поместья Малфоев, когда внезапно разверзшаяся бездна затягивала его в свой омут. Нет, в сравнении с этим это скорее был легкий испуг. Он видел ее, распластавшуюся в кресле, словно неживую и знал, что сотворил с ней это именно он. Антонин видел ее и не знал, что будет дальше. Смешнее всего было от того, что навыки воина и хорошего стратега ни капли не помогали в момент, когда происходило то, что превышало значимость сохранения жизни или победы. Все казалось ему куда сложнее… Пускай внутри творилась настоящая буря, способная сейчас посоревноваться с той, что началась на море, его лицо оставалось нечитаемым. Ветер переменился, море вспенивалось у самых берегов, гулко шумело, донося мелкие брызги до его безмятежного лица. Каким-то чудом преодолев ступор, он прошел вперед и уселся в соседнее кресло. Совсем рядом. И точно так же, как она, поднял голову и утонул в звездах.       Она не сразу поняла, что больше не одна. Пустота, накачанная болью с привкусом виски, едва ли давала способность адекватно мыслить. Опухший разум все вновь и вновь переворачивал звездный ковш на небе, когда она подняв голову, вдруг ощутила привычный табак с примесью ментола. Не было больше никаких сомнений, это действительно был Тони, ее ласковый мучитель. Сейчас настала бы пора испугаться, ведь он нашел ее, беглянку, и наверняка вернет ее в сущий кошмар для бренного тела, или что он просто убьет ее. Но испуг все не приходил. Только осознание того, что он также утопает в звездах… Почти в раз они делают глоток обжигающего напитка, глядя в небесный свод. Наверное, оба находят что-то, всматриваясь в бездну. «Если долго всматриваться в бездну, бездна начнет всматриваться в тебя» — подумала она, желая вновь пригубить напиток, но к своему сожалению обнаружила, что алкогольный бальзам совсем закончился. Ковш все еще переворачивался и ее замутило, как от передоза, но страх боли был слишком велик, чтобы заканчивать вливать в себя это дивное пойло. Пошатнувшись, она встала, слегка придерживаясь за плетеное кресло, и, постанывая от резкого притока крови в затекшие мышцы, прошла к двери в дом. Но на мгновение остановилась, взглянув через плечо на доброго врага, а после минуты заминки, прошла внутрь, оставляя дверь открытой.       Она точно не помнила, как оказалась сидящей в своей спальне, на своей кровати вместе с Ним. Не помнила, как разлила по двум стаканам виски, а в лунном свете, пробивающемся сквозь плотные шторы, уже освещались белесые клубы дыма от его сигарет. Гермиона смотрела на него и вдруг вспомнила о том, когда в последний раз они находились друг к другу так близко. Когда они в последний раз оказались так близко, произошел коллапс вселенной. Она помнила оглушительную тишину, разрезанную жутким звоном в ушах. Помнила нестерпимую боль и внезапно пришедшее опустошение. Все было так, словно разбилась хрустальная ваза, тот же звон, те же несклеиваемые осколки остались внутри нее горьким напоминанием о дне, когда ушла надежда и вера в лучшее. Она ненавидела всей душой то, что с ней сделала эта война. Что она сделала с ней, ее семьей, друзьями и близкими. Со всеми ними. Она ненавидела в ней все «от и до», но его ненавидеть не могла, как бы не хотелось. Это было до боли несправедливо, но отчего-то невозможно.       Воспоминания больно и безжалостно вспороли швы на израненном сердце и оно снова начало кровоточить. Перед глазами проносилось все больше лиц, воспоминаний и казалось, что эту бесконечную киноленту не остановить, но это произошло, когда он посмотрел на нее. Их взгляды встретились, а в Гермионе всколыхнулись невероятная злость, обида и отчаяние, отголоски той самой пропавшей надежды взбунтовались, карие потухшие глаза вдруг наполнились слезами и …:       — Гори огнем твой третий Рим! – и снова залповый глоток виски, от которого она даже поморщилась, но не посмела разорвать этот зрительный контакт. В ее глазах была звездная пыль и новая жизнь. Мы странно оказались рядом, Приняв одну микстуру с ядом. Теперь мы принимаем виски, И в голове смешались мысли.       Он точно не помнил, как оказался с ней в ее спальне, сидя на ее кровати, выдыхая дым неизменных сигарет. Это точно была ее спальня, он понял это с первого взгляда на деревянную тумбу, где по обыкновению покоилась стопка книг. Больше ничего не указывало на принадлежность этой комнаты ей, кроме пряного запаха коричного шампуня. Ему казалось это странным. Думалось, что ее комнату точно должны заполнять какие-то маленькие безделушки, подоконники должны были утопать в гармоничных цветочных кашпо, обязательно должны были висеть фотографии друзей и родителей, запечатленных на камеру приятных воспоминаний о летних каникулах в каком-нибудь Париже или Риме…Но всего этого не было. И не нужно было называть имя вслух, чтобы уличить убийцу прошлого. Ему достаточно было взглянуть в зеркало. Его взгляд в пустоту отражал сожаление.       Он странно оказался рядом. Тони сидел на ее кровати, упираясь локтями себе в колени, причиняя легкую боль мышцам, когда посмотрел на нее. Когда он посмотрел на нее, вокруг вдруг вспыхнуло адское пламя, теперь обгладывающее все вокруг. И то же ярое пламя вдруг загорелось и в ее глазах, озаряя светом звездную бездну в глубине ее глаз. А он не смел отвести взгляда. И все вокруг как ветром сдуло, и вновь магнитом притянуло…       - Гори огнем мой третий Рим… — шепот его резанул тишину в комнате куда сильнее, чем ее ярое восклицание, он сам это ощутил. Голова кружилась от любимого наркотика, но мыслил он сейчас едва ли не яснее, чем будь он абсолютно трезвым. Белесые клубы дыма закручивались в воздухе и медленно растворялись, а вместе с дымом и желание возвращаться. Возвращаться туда, на пляж, за оставленными кандалами в виде форменных мантии и ботинок, туда, где одно его слово вершит новое правосудие, где больше не за что воевать и нечего отвоевывать. Война окончена, но Антонин слишком сильно сошел с ума и продолжает воевать в своей голове, ведь жизни его нет без постоянных битв, даже если эта битва с самим собой. И в этой битве он точно проиграл и ослеп, ведь снова посмотрел на солнце. Вокруг вода, песок и камни. И время, меря глотками, Мы изучаем этот берег. Волна бежит и что-то бредит.       От останков битвы было больно, но никогда до этого момента Тони не ощущал такое облегчение. Оно наполняло и тотчас обжигало просторы некогда огромной и пустой степи, как обжигали первые глотки любимого виски. Как обожгла и согрела эту степь переродившаяся звезда. Долохов раньше был из тех безумцев, таких же фанатичных, полностью слетевших с катушек, как та же чертова Белла, которую он мог бы считать своим другом. Он также мечтал о полыхающем мире, на чьем пепле стоял бы он и его Лорд. Они бы создали новый дивный мир, империю, сравнимую с раем. Они бы создали чистоту и покой заново, где царил бы новый Бог и новый порядок, где их имена запишутся в историю, приравниваясь к Александру Македонскому. Но те времена прошли. И на замену буйству крови пришло то самое спокойствие. И ушла тоска. Он будто снова был там, где ему надо было быть, совсем не на том пепелище, о котором, казалось, он мечтал. И в нем снова было то, что так сурово отняли когда-то давно, когда-то настолько давно, что он почти и не помнит. Его глаза полны надежды. Его глаза горели… Хочу уснуть и не проснуться, Уйти в моря и не вернуться. Или вернутся только вместе С тобой так много интересней. С тобой так много интересного Вокруг совсем не тесно, Без площадей вокзалов, станций, Без этих всех цивилизаций.       Еще глоток, и некогда не проливающиеся слезы потекли по чуть загорелым щекам с крапинками веснушками. Еще глоток, и изголовье кровати теряет тяжесть юного тела. Она не помнит, как ей хватило смелости сесть ближе и приклонить голову к его плечу. Хотя всего несколькими мгновениями раньше казалось, что смелость больше неоткуда брать, ведь все источники давным-давно иссохли. Еще глоток, и будто дома. От него пахнет виски, ментоловыми сигаретами, новым пергаментом и скошенной травой. И веет теплом, в отличие от составлявшего ей целый год компанию морского бриза, что для нее весьма удивительно. Как он может быть теплым для такого хладнокровия в его жилах? А Гермиона ведь так долго мечтала согреться… и согреть. Щеку внезапно обдает жаром, когда его ладонь вновь опаляет ее все также исхудавшее от горя лицо, стирая следы солоновато-горькой боли и человечной слабости. Невольный взгляд в его лицо и все, без шанса оторваться, она пропала, нет сомнений. Она была там, где ей нужно было быть сейчас. Где его рука снова обвивала ее хрупкую талию, не боясь сломать, и опаляла ланиты, грозясь спалить ее в огне. Там, где больше не пахло одиночеством и кровью. Ее глаза горели пламенем жизни. Еще глоток, и мы горим, На раз, два, три. Потом не жди и не тоскуй, Гори огнем твой третий Рим, Лови мой ритм. Танцуй, танцуй, танцуй, Танцуй, танцуй, танцуй.       За столько времени Антонин многого не помнил. Воспоминания стирались, и так было гораздо лучше. Они не могли больше причинять вреда, оставаясь где-то уже совсем далеко, в той глуши, где едва ли уже можно было различить их отголоски. Казалось, что так было лучше, казалось, это закаляло в нем непрошибаемую сталь. Не помнил чувств, не помнил боли. Но точно помнил, как ощутил прохладу живого источника, к которому жадно приник губами, как вышедший из пустыни странник. Как жадно пил и не мог напиться, найдя свой вновь воздвигнутый оазис. И сталь плавилась. Он помнил, как прижимал ее к себе, наверное, пытаясь впитать в себя ее живительную влагу и никогда не открывать секрета своей вечной молодости ни одной душе, будь та живой или мертвой. Это было важно, потому что за спиной у Долохова одни покойники, а локти в крови еще живых. Когда-нибудь они придут по его душу, но ни за что не получат её. Приняв с ней одну микстуру с ядом, ему больше не было страшно умереть. Он знал, что возродится. Вечно молодой и опьяненный ею.       А все на свете исчезало. И кабинет, и Лорд, и люди-инферналы, и виселицы, и бумаги, и пустота на месте сердца, и слава, и ее гнилое послевкусие... Танцуй, волна бежит на берег, Волна бежит и что-то бредит. Танцуй, звезда летит за ворот, И ковш на небе перевернут.       За столько времени Гермиона помнила многое. Помнила, как в ее жизнь ворвался живительный поток волшебства, и каким бурным он стал, снося ее к обрыву. Помнила теплые вечера в гостиной факультета, в кругу друзей, подбрасывая лживые статейки в разгорающееся пламя камина. Помнила и холодные зимы, отогреваемые сливочным пивом в «Трех метлах». Такие обыденные и невозвратимые, и оттого памятные мгновения, проворачивающие кинжал между ребер вновь и вновь, заставляя взвыть от боли, что необратимо превращалась в физическую. Помнила всё, потому что хотелось помнить и лелеять. Запомнится и то, как она согревалась его теплом впервые. Это врежется в память так сильно, засядет в ее ошалелом от мук разуме так глубоко, что даже дементорам никогда не отобрать это. То, как целовала его в ответ, как сидела на его коленях и плакала, ощущая миг облегчения, когда боль от все еще свежих ран можно было выносить, когда душевная боль притуплялась и отходила на второй план в его объятиях. Обнимая ее, Долохов будто желал спасти ее, во многом от того, что натворил сам, от того, что представляет для нее он. Но ей больше не было страшно. Измученной деве больше не хотелось бояться. И ничего больше не было нужно, ведь она была дома. Танцуй, в башке смешались мысли, Передавай бутылку виски. Передавай бутылку яда, Нам больше ничего не надо. Нам больше ничего не нужно, От виски кружит, кружит, кружит. С тобой мне больше здесь не тесно, И ковш на небе стал на место.        По утру они проснулись. А на столе пуста бутылка с ядом. В его объятиях все еще тепло и даже жарко. Но больше некуда деваться, им больше нечего бояться. Теперь он и она – они, им больше некуда отступать. В объятиях друг друга, пройдя сквозь столько боли, им больше не хотелось обернуться. Передавай бутылку виски, И ты мои читаешь мысли. И звезды падают за ворот, И ковш на небе перевернут.       А ковш в глазах их перевернут. Они смешали яд и виски. Но наконец находились рядом и постоянно встречались друг с другом взглядами. Их взгляд горел, и все вокруг горело. Они стоят на пепелище, держась за руки и оглядывая мир, где они – новые Боги. Где в их раю царит новая чистота и…покой. Еще глоток, и мы горим, На раз, два, три. Потом не жди и не тоскуй. Гори огнем твой третий Рим, Лови мой ритм. Танцуй, танцуй, танцуй, Танцуй, танцуй, танцуй.