Моя родная серость

      У Юры никогда не было комплексов по поводу своей внешности или критических проблем с самооценкой. Он смотрел на себя в зеркало и осознавал, что он обычный. Среднестатистическая внешность не бросалась в глаза и не отталкивала, картинку портили только мешки и смог под глазами, но Юра к ним привык и даже полюбил. Его проблема заключалась в обостренном чувстве вины, высокой самокритичности и необъяснимой тяге к саморазрушению, на фоне которой развилась легкая тревожность. А может, эта тяга у него появилась как раз из-за тревожности – непонятно, да и Юра особо не разбирался. Он не психолог, и слава Богу, потому что в своих мозгах не позволил бы копаться даже себе.       Юра порой недолюбливает свой характер, и это заставляет достать из пачки очередную сигарету. Он импульсивен и порой даже груб с людьми, которые того ну абсолютно не заслужили. Он порой слишком громкий, слишком много говорит и не контролирует собственную чрезмерную жестикуляцию. А потом стоит ночью на балконе, коря себя за несдержанность, и выкуривает сигарету за сигаретой. Юра порой слишком тактильный, заметно перебарщивает с объятиями и якобы случайными касаниями, а потом сидит на диване, заламывая пальцы. Юра имеет дурную привычку игнорировать попытки помочь и блистательно отмахивается от них, а потом все тело прошибает тугой болью, легкие раздирает изнутри, и на ладони вместе со слюной и мокротой остается темно-красная кровь.       А Костя откровенно красивый в своем холодном спокойствии. Пропорциональное лицо, высокий рост и широкие плечи – мечта любой девушки, вот Анечка и не устояла. Лукавить нечего, Юра тоже не устоял, и до сих пор взгляд задерживает на Костином профиле чуть дольше положенного. Двухцветные волосы идеально уложены по пробору, и лишь одна прядь постоянно спадает на широкий лоб, маня прикоснуться. Юра касается, накручивая ее на палец в моменты задумчивости.       Юру едва не в дрожь бросает, когда обычно спокойные и даже холодные карие глаза смотрят на него и загораются подобно новогодним гирляндам. Искрятся, словно бенгальские огни, и согревают одним своим взглядом, а на щеках начинает проявляться почти незаметный румянец. Косте до безумия идет его улыбка, сдержанная, и от этого будто более искренняя. Он просто поджимает губы с маленькими трещинками на них и поднимает уголки губ, изгибая брови в зависимости от эмоций. А еще сильнее ему идет его смех, тихий и низкий, он будто вводит Юре под кожу оголенные провода и пускает вместе с кровью разряд тока.       Костя спокойный и сдержанный, мягко хлопает людей по плечу и всегда говорит такие нужные слова, что сомнений в Юре не остается – он победил в какой-то Небесной лотерее и главным призом был Костя. Но есть у него один недостаток – сильно развитая эмпатия, из-за которой Уралов обладает свойством губки. Он впитывает в себя настроение людей, атмосферу каких-то мест, на его настроение может повлиять даже цветовая гамма какой-то локации. И Юра откровенно ненавидит эту его черту. Потому что Костя меняется прямо на его глазах.       Юра привык к этой тяжелой, сухой и тоскливой серости. Привык к заволоченному облаками и тучами небу и темно-серым пятиэтажкам за окном. Привык к выцветшим обоям и слегка облезшей обивке дивана. Привык к серому пеплу на подоконниках и слоям пыли на полках и шкафах. Он привык к серой тоске, воспринимая ее как неотъемлемый атрибут собственной жизни, поэтому и сам давно отдал этой серости все свои краски. Костя для этой серости не создан. Костя со своей скупостью на эмоции всегда был в разы ярче и живее Юры, почти что ослеплял, поэтому на него хотелось смотреть снова и снова. Костя в Юрином мире выглядит как пятно алой крови на безжизненном сером асфальте. Но он тут, рядом с Юрой, впитывает в себя всю эту безразличную тоску, будто грязную воду, и гаснет. Тускнеет и выцветает с каждым днем все сильнее, становясь все больше похожим на старую фотографию, забытую кем-то на шкафу. Когда-то янтарные глаза, светящиеся золотом на солнце, теперь просто карие, а на посеревшей коже уже давно не было замечено бледно-розового румянца.       Юра винит в этом себя, потому что Костя остается с ним. Потому что Юра раз за разом предпринимает попытки оттолкнуть хоть немного подальше, в более яркий мир, но, встречая даже малейшее сопротивление, бросает эти бесполезные попытки и хватается за Костю всеми руками и ногами.       А Костя даже так красивый. Даже в тусклом холодном свете старой лампы, стоя за плитой в грязной серой футболке, с небольшими мешками под потускневшими глазами и сигаретой в зубах. Красивый как-то иначе, в более унылом, почти скорбном смысле. Но Юра все еще не может отвести глаз от растрепанных после сна волос на затылке и широких ладоней, которые так хорошо греют по вечерам. — Кать, пожалуйста, — произносит на выдохе Юра и укладывает крепко сжатые кулаки себе на колени — Я больше не могу смотреть на то, что с тобой творится. Что творю с тобой я и этот город. Возвращайся домой. — Мы уже говорили об этом, — отвечает Костя, не оборачиваясь, и делает небольшую затяжку. А Юра морщится, потому что слушать этот бесцветный голос все равно, что с головой погружаться под воду — Ни ты, ни город не виноваты ни в чем, и тем более в том, что я сам выбрал быть рядом. И я не собираюсь менять свой выбор. Но если захочу, то, обещаю, медлить не стану. — Ты говоришь это каждый раз, — невесело усмехается Юра и встает на ноги — И никак не захочешь. — А ты каждый раз обещаешь мне верить, — отвечает Костя без злобы, раздражения и упрека. Лишь с теплой простотой и спокойной простотой, что абсолютно не вяжется с тяжелым небом за окном, тяжело давящим на плоские крыши советских пятиэтажек.       Юра подходит к Косте и молча утыкается лбом ему куда-то между лопаток, пальцами сжимая серую футболку на ребрах. Не столько чувствует или слышит, сколько знает, что Костя сейчас улыбается той самой улыбкой, которую это серое уныние у него так и не смогло украсть, и улыбается сам. Потому что если Костю не получается вытолкнуть в яркий мир, значит нужно брать краски в свои руки.       Ради этого Юра готов научиться рисовать.