Минутку на подумать

— Хочешь я тебе отсосу? — спрашивает Ханма. Кисаки думает, что ослышался. Он отвечает не сразу: сначала заканчивает протирать очки, складывает тряпицу из мультифибры в футляр, захлопывает его, возвращает очки на их законное место — на нос — поправляет костяшкой указательного пальца, убирает футляр в школьную сумку и только потом произносит: — Что? Будь у Ханмы хоть немного стыда или совести он бы смутился, услышав этот тон. У Ханмы нет ни того, ни другого. Он широко улыбается и повторяет: — Отсосу. Тебе. Хочешь? И прикладывается к пластиковой трубочке, потягивая клубничное молочко. Это ему не идет: Кисаки считает, что из таких маленьких картонных розовых коробочек с клубничным молочком должны пить девчонки вроде Тачибаны Хинаты. Длинным ебланам с петушиным гребнем на голове и нахальной улыбкой больше идут жестяные банки с пивом, холодным кофе из автомата или энергетиками. — Нет, — говорит Кисаки. Отрезает категорично, потому что люди подобные Ханме слабину, неуверенность или смущение сразу чувствуют. И вцепляются в них, как бойцовские собаки — насмерть, не отцепищь. Но что-то, видимо, все-таки просочилось в голос, потому что улыбка Ханмы становится шире, он катает между большим и указательным пальцами трубочку и наклоняет голову вбок, хитро смотря на него. Кисаки готов поспорить, что выдало его смущение. Ведь ботаникам вроде него не часто предлагались отсосы, знаете ли. Если быть честным, вообще никогда. — Да ла-адно, — тянет Ханма, — тебе понравится. — Если хочешь маяться дурью — ищи для этой цели другого придурка. Кисаки уже полностью взял себя в руки: промелькнувшая в нем слабость старательно компенсируется повышенной долей пренебрежения в его ответе. Но Ханму так легко не сбить с толку. — Всегда было интересно, — как ни в чем не бывало продолжает болтать он, — насколько большие у тебя яйца. Некоторые говорят, они стальные, но мы оба знаем, что таких не бывает. Черт, это было бы слишком неудобно! Если уж с чем-то сравнивать, то я бы выбрал киви. Знаешь, такой засушенный, сморщенный киви, он меньше обычного и в ладонь легко помещается, — он жамкает воздух левой рукой, как будто нажимает на невидимый клаксон. — Что-то вроде этого. Ну, на вкус, конечно, не киви, но чем черт не шутит, вдруг ты феромоны сладенькие выделяешь и ощущаешься, как конфетка. Ханма широко улыбается, закончив свою речь, и, не разрывая зрительного контакта, снова присасывается к трубочке, старательно втягивая щеки. Трубочка прозрачная, поэтому хорошо видно, как по ней быстро, с легким присвистом, бежит нежно-розовая жидкость. Он выдувает ее всю, и вскоре слышится тот неприятный скребущий звук, который появляется, когда допиваешь остатки напитка с самого дна. — Нахуй пошел, — твердо говорит ему Кисаки. С громким чмоком Ханма выпускает трубочку изо рта и облизывает губы длинным влажным языком. — Только если на твой. Кисаки знает, что Ханма тот еще трепач. Что он не идиот, несмотря на то, что выглядит таковым, и наверняка несет весь этот бред, потому что ему скучно и хочется поразвлечься. Но Кисаки очень неприятно от осознания того факта, что это делается за его счет. И в тот момент, когда Кисаки собирается осадить его, Ханма сжимает опустевшую коробочку из-под молока в кулаке и усмехается: — Расслабься ты. Шуток что ли не понимаешь? Кисаки медлит секунду, но потом все же роняет сквозь зубы: — Хуевое у тебя чувство юмора. — Ага. Но ты бы все-таки хоть минуту подумал, а? Хорошее же предложение. Кисаки злится и поджимает губы. Ханма смотрит на него, а потом запрокидывает голову и хохочет.