Пять советов как быстро уснуть

У Марка вся жизнь строится на одних лишь проблемах: с самого детства и вплоть до нынешнего времени. Он выкладывает кирпичики своего «Я» так криво и так неаккуратно, что среди рыхлой обожжённости красного всё чаще и чаще встречается гладкая силикатная белизна. Стивен подпирает кривые углы его жизни прочными, нерушимыми столпами, будто точно знает, для чего изначально был создан. Стивен спасает его от матери, от ночных кошмаров, от всепоглощающего одиночества и беспросветной темноты на горизонте. Стивен Грант ничего не боится. С появлением Хонсу всё меняется. Что-то ломается у Марка внутри сильнее, чем было до него, будто тонкое, поставленное там давным-давно зеркало Газелла превращается в обычное стекло. В то время как Марку становится слишком комфортно находиться внутри, наблюдая за движениями своего тела будто на экране, Стивен всё больше преображается в кого-то другого. Он отделяется от него. Перехватывает контроль. Появляется тогда, когда его не просят. Стивен Грант боится всего подряд, хотя никогда не должен был. Стивен становится для Марка чем-то — кем-то — большим, чем просто защитный механизм его больного мозга. Он, кажется, становится его другом. Кем-то большим, чем друг. И если Марк думал, что теперь, когда их жизненные линии соединились в одну, а разумы — разделились окончательно, проблемы у него закончились — он ошибался. Он (идиот, должен же был догадаться) сталкивается с новой. Марк вот уже который день находит себя лежащим на кровати и слепо пялящимся в высокий потолок. Тени гуляют по нему неспешно, почти лениво, тянутся длинными полосами вдоль блёклых отсветов поднимающегося рассветного солнца. Марк закрывает уставшие глаза, ведёт затёкшей в фиксаторе лодыжкой, чешет предплечье. Он, кажется, больше не может засыпать. Раньше Марк просто передавал контроль спящему Стивену, оставаясь зеркальным отражением в стекле аквариума, где не чувствовал ни усталости, ни боли. Это было так просто и так привычно. Но теперь, лёжа в кровати Стивена — в их кровати — он смотрит на темноту в глубине своих век и не может заснуть. Не может поменяться со Стивеном местами, потому что тот тоже не спит. Марк пытается уговорить Стивена лечь спать вместо него. Это ведь так просто и так логично. Они ведь делали так раньше — Марк делал — и всё прекрасно работало. Но Стивен, кажется, после всех событий становится чуть более искушённым в хитросплетениях чужого характера и поэтому благополучно отказывается, недовольно наблюдая за ним из отражения в аквариуме. Хмурит брови, глядит переливами голубого в подсвеченной воде. Стивен понимает, что если они поменяются местами, Марк просто снова не будет спать — только теперь в качестве отражения. Потому что он делает так сам. Они проводят несколько дней без сна лишь потому, что оба слишком упрямы для того, чтобы уступить. Марк пытается уговорить Стивена спать вместо него, Стивен бросает его на растерзание бессонницы в собственном теле, пережидая бурю в отражениях. Если смотреть на ситуацию в ретроспективе, то получается, будто они меняются местами. На четвёртый день без сна Стивен уговаривает его попытаться сделать что-то самому. Он, как говорит Стивен, в своё время слушал подкаст для того, чтобы не засыпать. Марк может попробовать нечто похожее. Они начинают с чего-то простого. Марк считает в голове метафорических овец, перепрыгивающих через низкую изгородь, но это не помогает. Он вспоминает бедных пастушьих мальчишек, выгуливающих белые волнистые стада, которых видел в разных деревнях, когда работал наёмником. Вспоминает их мёртвые глаза, увидевшие слишком много. Марк концентрируется на своём дыхании, отсчитывая ровные промежутки между вдохами и выдохами. Тишина ложится на него плотным, мутным пологом, будто тяжёлое одеяло, и Марку кажется, будто он тонет. Будто ему снова восемь и он не может дышать. Марк делает сотню приседаний и полсотни отжиманий, а после принимает горячий душ, чтобы расслабить мышцы. Он чувствует себя слишком свободно и слишком уязвимо, лёжа в кровати уставшим от недосыпа и физических нагрузок, вслушиваясь в шорохи за стенами и шелест ветра за окнами. Марку кажется, что прошлое может догнать его в любой момент, а он не сможет защититься, потому что будет слишком крепко спать. На пятый день Стивен от скуки начинает бурчать что-то себе под нос, и, когда Марк спрашивает его — говорит что-то на французском. На добрые несколько секунд Марк начинает верить в то, что у него может получиться. Стивен читает ему стихи по памяти, и его мурчащий британский акцент звучит во французском рокотом волн, перекатывающих округлую морскую гальку. Звучит раскаянием вечерних колоколов и шорохом молний во время грозы. Марк просыпается, когда его лодыжка путается в фиксаторе, выгибаясь под болезненным углом. За окнами светит глухое дневное солнце, и Марк чувствует себя таким отдохнувшим, будто проспал несколько месяцев. Это перестаёт работать примерно через два дня, потому что в звучании чужого французского Марк ненароком улавливает знакомые слова и фразы, что когда-то давно слышал от Лейлы. Он думает о Лейле и о том, насколько лживым сукиным сыном он был с ней всё это время. Марк смотрит на своё отражение в аквариумном стекле и слишком много думает о том, любит ли Стивен Марселину Деборд-Вальмор только потому, что её любит Лейла. Мог ли Марк сделать это частью его личности из-за каких-то своих нездоровых психических сдвигов или Стивен пришёл к этому сам? Достаёт ли маркова неприспособленность к жизни Стивена окончательно, или это просто приходит к нему в голову в качестве очередного пункта из какой-то умной статьи, но в конечном итоге это оказывается именно тем, чем оказывается. Стивен предлагает ему подрочить перед сном. Стивен. Предлагает. Ему. Подрочить. Сначала Марк теряется настолько, что просто пялится в чужое отражение с тупым выражением лица, приподнявшись на локтях и медленно моргая. У него уходит ещё несколько секунд на то, чтобы его уставший сонный мозг перестроил «давай я подрочу тебе перед сном, Марк» на «тебе нужно самому подрочить себе перед сном, Марк», что, если задуматься, является почти одним и тем же. Он задумывается, и ещё какое-то время теряется в рассуждениях на тему того, будет ли считаться дрочка в присутствии своей второй личности чем-то извращенским и можно ли считать секс со своей второй личностью сексом в принципе. Марк думает над этим так долго и так усиленно, что в итоге приходит лишь к тому, что из-за отсутствия сна его мозг окончательно спёкся, раз он вообще в принципе всерьёз рассуждает о чём-то подобном. Стивен смотрит на него из аквариума, склонив голову и отблёскивая золотистой чешуёй, и выглядит чудовищно растерянно. Он ведь предложил это лишь потому, что пытается помочь. Стивен умнее и начитаннее, он сто процентов не будет предлагать что-то подобное просто так. Верно? Марк всматривается в его вопросительно распахнутые глаза, в поднятые брови, в его открытое до очевидности выражение лица и не видит в нём себя. Совершенно. Учитывая то, что выглядят они (что логично) в точности одинаково. Стивен предложил это так же просто, как предлагал до этого счёт овец, ровное дыхание и физические нагрузки. Это ничего не значит. Он ведь даже не будет смотреть, верно? Верно? В конечном итоге, что ему стоит хотя бы попытаться. Марк устраивается поудобнее на кровати, сминая несчастную подушку под головой, закрывает измученные глаза, выдыхает. Мысли в голове вертятся бесконечным спутанным потоком, не позволяя расслабиться. В стенах уныло скрипит ветер. Марк не может сосредоточиться ни на чём конкретном, прокручивая в голове все варианты, при которых что-то подобное может считаться адекватным. Он думает о Хонсу, о египетских богах, вселяющихся в тела людей; о том, как однажды почти умер и как в другой раз всё же умер, но воскрес; о том, что разговаривает со своей второй личностью через отражающие поверхности. Наверно, думает Марк, дрочка в этом списке будет стоять на первом месте по адекватности. Он запускает руку в мягкие спортивные штаны, заставляя себя думать о чём-то сексуальном. Марк пытается вспомнить ощущение кожи Лейлы под пальцами, мягкость её кудряшек, запах её духов. Все те ночи, проведённые вместе чёрт пойми где, жаркие, полные желания, горечи песка и эха вздохов утра. Он так давно этого не делал. У него ничего не получается. — Марк, — произносит Стивен из аквариума, и его голос звучит мягким, шершавым шёпотом. Марк открывает глаза и пялится в сторону чужого лица почти безразлично. Он не может сберечь дорогих ему людей, не может говорить правду, не может спать, теперь ещё и не может подрочить. Его жизнь разваливается на части, и он не знает, как это остановить. Уже не в первый раз в голове проскальзывает мысль о том, что ему стоило оставить Стивену это тело навсегда, а самому запереться внутри и больше никогда не вылезать. Позволить белокаменному дому вырасти на кровавых осколках его прошлого и, наконец-то, устремиться вверх. Стивен смотрит на него сочувствующе. Залёгшие между бровями вертикальные полосы придают ему более усталый вид, и Марк думает о том, что Стивен не спит вместе с ним уже столько дней только лишь потому, что хочет помочь. Синяя кофта с длинными рукавами, надетая на Стивене, сливается по цвету с темнотой стены позади аквариума, и только виднеющиеся в самом низу края светлых спортивных штанов напоминают Марку о том, что он одет точно так же. О том, что он лежит в квартире Стивена, на кровати Стивена, одетый в одежду Стивена. В этом месте нет ничего от того Марка, которым является он сам, нет ничего от того безликого ящика на складе, забитого оружием и поддельными документами. — Марк, — говорит Стивен громче, и его голос простреливает у Марка молнией вдоль поясницы, слишком громкий посреди ночной тишины, — тебе не обязательно это делать, ты же знаешь. Я просто предложил, мы можем попробовать что-то другое, в конечном итоге ведь стихи помогали, пусть и не долго. Стивен бормочет что-то ещё, и Марк кутается в его голос, в его одежду, в его жизнь так, будто имеет на это право. Он вспоминает рокот французского на чужом языке, когда Стивен читал ему стихи, и это по какой-то необъяснимой причине тяжестью отзывается у него в животе. — Знаешь, на самом деле, есть много разных способов, помогающих людям заснуть, и мы не испробовали ещё очень и очень много. Если не получается… Марк? Марк застывает, осознавая себя в пространстве и внезапно остро ощущая шершавость ладони вдоль вставшего члена, сухость приоткрытого рта, мягкость спортивных штанов. Он смотрит на уставившегося на него Стивена с проступающим под кожей ужасом от того, что он только что делал. Ни капли не становится легче ещё и от того, что это совершенно не сбивает его эрекцию. Они пялятся друг на друга в тишине комнаты несколько неловких мгновений, будто закованные в стекло, прежде чем лицо Стивена трогает лёгкая улыбка, и он склоняет голову на бок. — О, так у тебя получается, — тянет он бархатным шёпотом, добавляя совершенно бессмысленное, — ты молодец. На секунду Марку кажется, будто он не может дышать, настолько горячо вспыхивает у него в низу живота желание, настолько болезненной становится хватка собственных пальцев на члене. Он чувствует липкую влагу предэякулята на коже, пока мурашки прокатываются у него по спине от осознания. Ему, кажется, никто никогда не говорил подобного раньше. Может ли быть такое, что… — Ты отлично справляешься, Марк, — объёмный, будто вмиг ставший всеобъемлющим голос Стивена оседает на взмокшей от пота коже бархатистым шёпотом, пока он улыбается. — Продолжай. Марк подчиняется чужой просьбе так легко, будто это самое естественное из всего, что он когда-либо делал. Все мысли вылетают у него из головы в тот же миг, когда сомкнутые пальцы будто сами собой скользят выше, стягивая кожу к головке. Ладонь опускается вниз — шершавость застаревших мозолей проходится по низу ствола так жёстко, что Марк не может сдержать шумный, задыхающийся стон. — Хорошо, хорошо, — шуршит Стивен на выдохе, растягивая гласные в гладкие овалы гальки под прибрежными волнами. Марк чувствует себя этой самой галькой: перекатывается на месте, не в силах сдвинуться, шелестит сорванными вдохами, когда ведёт большим пальцем вокруг влажной головки. Голова сама собой запрокидывается назад, утопая затылком в подушке, Марк дёргает ногами, расставляя их шире и звеня цепью фиксатора по деревянному столбу. Смотреть на Стивена из такого положения становится сложнее, но он не может остановиться, не может закрыть глаза, дёргая рукой вверх и вниз и чувствуя растекающееся по всему телу напряжение. Воздух вокруг него тяжелеет, становится гуще, плотнее, будто посреди раскалённого египетского города. — Ты делаешь всё правильно, только посмотри на себя, ты такой… — Стивен задыхается, будто там, в пустом мире отражений у него тоже кончается воздух. — Какой? — отчаянно скулит Марк на выдохе, всматриваясь в чужой, наставленный на него пистолетом взгляд. Картинка перед глазами расплывается чернильной ночной мутью, расползается кляксами по краям. Он так близко, так, так близко. Жар собирается в паху жгучей, раскалённой пружиной, мышцы пресса напрягаются, бёдра болят от того, как сильно Марк упирается ступнями в матрац. — Такой красивый, — звучит в голове выстрелом, грохотом дробовика у виска, перекатывается громовыми раскатами волн чужого голоса. Марк запрокидывает голову до боли, жмурится, не в силах терпеть, кончая так сильно, что в ушах звоном разносится эхо чужого голоса. Быть может, кто-то действительно в него выстрелил, и всё это — лишь бред умирающего мозга? Тело кажется чужим, но не так, как когда он внутри отражений, оно ощущается непривычно лёгким и расслабленным. Мышцы всё ещё подрагивают от перенапряжения, липкой, неприятной сыростью остывает в штанах сперма. Марк думает о том, что надо подняться и сходить в душ, пока всё в штанах не ссохлось и не прилипло, что он, наверно, должен бы задуматься над всем, что только что произошло. Он должен поговорить со Стивеном обо всём этом, потому что больше говорить ему не с кем. Им жизненно важно это обсудить. Марк даже поднимает тяжёлые веки, пытаясь сфокусировать зрение на мутно-синем лице Стивена в аквариуме. На его мягких, ласковых глазах, на улыбке, застывшей на губах. — Ты молодец, — говорит он снова всё тем же бархатным шёпотом, но есть в нём что-то новое. Смущение, это смущение, понимает Марк через секунду. Он улыбается Стивену в ответ, потому что похвала растекается у него в груди чем-то тёплым и незнакомым. Марк прикрывает глаза, чтобы собрать мысли в кучу и наконец-то заставить себя подняться и начать говорить. Он засыпает под едва слышное, шелестящее волнами «спокойной ночи, Марк», доносящееся со стороны аквариума, не думая ни о чём.