солнечные объятья и лунный смех.

он открывает баночку черничного джема, на небе тучи закрывают яркое светило, и только уходящие лучи заставляют пыльцу в каштановых волосах поблёскивать еле-еле, словно светлячков на рассвете. феликс мягкий, тёплый, поцелованный солнцем, но джисоном ещё не раз. хану боязно слишком, словно от прикосновения его губ ли потрескается и рухнет, прямо как хрустальная статуэтка. да и страшно слишком рушить многолетнюю дружбу глупым признанием. он боится сломать всё то, что сейчас имеет, но ещё сильнее боится сломать ликса. есть определённая черта, которую стоит пересекать обдуманно, не торопясь или вовсе лучше не переступать. ли как величайшее искусство: на слегка загорелой коже целая плеяда веснушек, которые так хочет соединить оранжевой пастой с блёстками джисон; тёмные, словно шёлковые, пряди волос, что аккуратно собраны в небольшой хвост и перевязаны голубой лентой; бежевая рубашка в серую вертикальную полоску так невесомо лежит на хрупких плечах. он, чёрт возьми, реальное искусство, а не прекрасный образ из снов. когда они были младше, сон всегда защищал феликса от всяких задир. хану всегда было неприятно видеть, что кого-то обижают. он всегда вставал на защиту, принимая все удары на себя, но и противников своих без ответа не оставлял. такое уж у него воспитание и высокое чувство справедливости. ему, наверное, по-хорошему стать надо было каким-нибудь полицейским, чтобы ловить преступников, охранять спокойствие простых граждан, выписывать штрафы, задерживаться до поздна в офисе и допивать последние капли какого-нибудь кофе, потому что коллеги успели выпить всё до него. но работа эта сложна и джисон боялся, что однажды с какого-то задания может и не вернуться. и никакая романтизация его не заставит захотеть встать на путь хранителя порядка. — и что заставило покраситься тебя в синий, mon cher*? — с неподдельным интересом спрашивает ликс и отправляет в рот ложечку с черничным джемом, после морщась от лёгкого привкуса кислинки. джисон улыбается и поправляет чёлку. — mio caro amico*, мне просто захотелось стать похожим на синюю бороду, берегись, чтобы не стать моим возлюбленным, — воскликнул джисон и принял позу нападающего животного, разведя руки в стороны и сжав ладони в "лапы", — страшно? — вовсе нет, глупый, — посмеиваясь, ли отчерпнул ещё лакомства и протянул ложечку ко рту друга, — скажи «а». и кто такой хан джисон, если не повинуется просьбам этого солнца? он открывает рот и тоже морщится, чувствуя насколько кислый этот джем. ему не нравится. хан садится к ликсу на мягкий плед, большой такой, что на нём поместится ещё пять джисонов и семь феликсов. кажется, момент по-киношному идеальный, остаётся взять в обе руки лицо напротив, пустить слезу и рассказать обо всех чувствах, что томятся в сердце, и словно цепями обволакивают всего джисона. но он не может. то ли слишком труслив, то ли момент не подходящий. сон ещё не решил, а черта, которую он переходить собирался, кажется, отдаляется от него всё быстрее, когда ли показывает совместную фотографию, где кто-то целует его в щëку.