Недоразумение

Игорю непривычно. И жутко страшно. О соулмейте он перестал задумываться с подросткового возраста, оставив надежды найти хоть намек на чужой почерк у себя на теле. В один момент ему вообще стало казаться, что у него вовсе нет родственной души, не сказать что это предположение его сильно опечалило. В конце концов, зачем серьезному, но безрассудному и вечно лезущему на передовую майору полиции тот, кто за него волнуется и переживает, ведь Гром слишком сильно оброс привычками, которые не желает менять. Одной из них была привычка быть одному… До поры до времени Дима — луч света в темной, обшарпанной чужой квартире. Стажер вечно полон энтузиазма и любви к своей работе, такой нежный, наивный чистый, Игорь решительно не понимал, почему такого мальца приставили именно к нему — все время мрачному, хмурому и нелюдимому. Игорю, к слову, и портить парнишку-то не хотелось, а методы не позволяли. Да и не только. Зеленоглазый везде и всегда за ним следовал, стремительно ввязывался во все новые авантюры и так искренне переживал, что аж сердце щемило… С таким рвением Дубин помогал майору, сам подставлялся, выслушивая положенные Игорю замечания, всегда, при малейшей возможности старался помочь и поддержать. Даже эту глупую шаверму с картошкой Гром был готов съесть, лишь бы увидеть какой-то незнакомо-нежный отблеск в изумрудных глазах… И ему было страшно. Вот прям как сейчас коленки тряслись и ребра на сердце давили безжалостно. Он уже не видел в Диме неопытного мальчишку, видел, как тот развивается, становится сильнее, ответственней и над самим майором во многих чертах доминирует. Игорь уже соблюдает режим, вовремя отдыхает, пытается нормально питаться, даже дверь в туалет поставил, потому что Дубин у него находится больше, чем у себя дома. Игорь аккуратен, потому что ему страшно Дубина потерять разочаровать. А сейчас страшно разочаровать соулмейта. Действительно, лучший повод чтоб задуматься над этим вопросом только осознав чувства к напарнику. Всю свою жизнь темноволосому было глубоко поебать на вторую половинку, может потому что стажера не было… Неправильно ведь получается — любить одного, а быть предназначенным другому. Он же ведь и у соулмейта частичку отбирает, вдруг он надежду не потерял? А Игорь его так обламывает… — О чем задумался? — знакомый голос вырывает из рассуждений — Ни о чем — честно соврал Игорь, щелкая уже давно вскипевший чайник. Дима снова у него дома… такой уютный и домашний, чуть сонный из-за работы. Ресницы у него светлые, будто маленькие солнышки, так красиво глаза обрамляют. И веснушки рассыпанны так мимолетно, что только при ближайшем рассмотрении видно (Грому посчастливилось разглядеть их, когда он раны Дубину обрабатывал), так хочется еще раз, поближе, мужское лицо в ладони взять и смотреть, смотреть, смотреть… Дима сильный, это по мелким рубцам на скулах видно и в изломе бровей читается. Он даже когда улыбается своими, на удивление персиковыми губами, так солнечно-солнечно, проникновенно до ужаса, заставляя сознание плавится от такой красоты, серьезный, собраный... Сероглазому иногда кажется, что блондин все о нем знает. О каждой его частичке, рубце, морщинке, родинке. Нельзя так, нельзя — в который раз себе Гром повторяет, а тем временем еще больше открывается. Доверяет. Налив кипяток и окунув в него использованную заварку, (себе, конечно использованную, для Димы у него всегда был травяной с какими-то мудренными добавками) Гром облокотился на стол, смотря на напарника — Дыру во мне прожжешь щас — он смеется в чай, видя смятение на лице друга — ты какой-то рассеянный сегодня, все хорошо? — кивок — неубедительно. — Боюсь серию криминального чтива пропустить — фыркает Гром, отворачиваясь к окну. Там темно и звезды горят, словно одинокая лампочка над столом освещающая маленькое пространство. Только вот светилам больше дано… мужчина мотает головой, отгоняя навязчивые мысли — ты никогда не задумывался о соулмейте? — прямо в лоб. Ничего нового. — Задумывался конечно. у меня подпись долго не появлялась, а потом меняться начала. дважды менялась — зеленые глаза со смешком посмотрели на собеседника — сначала такая детская. наивная даже… знак бесконечности. — Символично — с некой завистью вставил Гром — Угу — просто и со вкусом, а у тебя что? — А я свою давно не видел. никогда тобишь. Может у меня и вовсе соулмейта нет, но не может же быть такого — темноволосый встал, чтобы отправить кружки в раковину — все мы привязанны к одному человеку, так ведь? У всех же должна быть судьба — быстро сориентировавшись, хозяин квартиры побрел к дивану, жестом подзывая гостя — не может же быть так, что человек ни к кому не привязан? Люди обязаны поддерживать друг друга, особенно своего человека, разве не так? Столько надежды и разочарования одновременно плескалось в серых глазах… Может это свет такой странный, а может Диме просто кажется, но и вина там есть тоже. Он молчит, не перебивает. Просто не знает что сказать, лишь мягко улыбается, кладя руку на чужое плечо, тем самым приобнимая. Дубин-то давно знает, что бояться Игорю нечего, только самого себя разве что, но страх же бравому майору не знаком? Верно, не знаком. А вот Игорю очень даже. Тому Игорю, что беззащитен пред всеми тяготами судьбы. Тому Игорю, который так и льнет к Диминым рукам, прося ласки и хоть толику любви, тому Игорю — что вечно рвется вперед за родных людей, тому Игорю — которого Дима так сильно любит. — А если ты не чувствуешь с ним связь? — после короткой паузы продолжает мужчина — что если тебе кажется, что ты намертво привязан к другому человеку? — выдох. Такой шумный в тиши квартиры и зелёных глаз. Для Грома они как омут, все дальше увлекающий в свои пучины, а майор честно бороться пытается, но как устоять перед уверенной в себе и в самом Игоре улыбкой и ответным выдохом? — Дим, я… — Глупый, знаю — темноволосый непонимающе брови заламывает, лихорадочно пытаясь сохранить здоровый цвет лица — господи! — бывший стажер расхохотался — тебе надо себя видеть! Игорь — Дима вмиг посерьёзнел, руку на чужом плече сжал, придвинулся, казалось бы чуть-чуть, но майор от чего-то резко потерял ощущение кислорода. — А ты с этим человеком говорить не пробовал? Не знаю, просто вдруг ты признаешь искусство коммуникации после этого, м? — ухмылка Гром ничего не понимает. Решительно ничего. Лишь мечется между желанием прижаться к спинке дивана и к чужим губам, «думай — думай» свое зазубренное повторяет, только как вот включить отравленное любовью сознание? Никак, все верно, Игорь ведь человек действия, да? Сначала делает, а потом думает. И в этот раз перспектива робко, почти нелепо мазнуть по устам напротив кажется ему до ужаса соблазнительной. Дима ему отстраниться не дает, в поцелуй ухмыляется, руки на шею перемещает, отстраняется нехотя, лениво так, но давая темновлосому самому решить: продолжать или нет. К слову, ответ и так был очевиден, только вот снова в жестах читался. В мягких, приятных на ощупь губах, таких доверчивых и поддатливых движениях навстречу бывшему стажеру, который готов всю ответственность на себя перенять. Дубин обветренные пасмурным Питером уста сминает еще и еще, всего Игоря себе забирает, поглаживаниями по ребрам успокаивает, просит довериться, себя отдать, получая разрешение в виде сбитого дыхания и неосознанной, но такой желанной обоими близости. Игорь жмется к сильным рукам все больше, расслабленно в плечо чужое выдыхает. Его в этих объятиях нежных трясет, а он губами шею чужую очерчивает, все ближе и резче — Тише — тише — чужая ладонь аккуратно ложится на грудь майора — ты же не есть меня собрался, верно? — Гром тушуется конечно, ругает себя, а вида не подает, лишь молча футболку свою стягивая, обнажая вид на подкаченный торс. Дубин только усмехается дòбро, к мурашкам на животе прикасается. Хочется медленно, размеренно, без волнения, чтобы каждый вздох и стон губами ловить, чтоб чувствовать, как плавится в руках чужое тело. — Игорь — шепчет ласково — куда ты так торопишься, я никуда не убегу! — жестом просит на диван лечь и на живот перевернуться. Приближается медленно, у самого уха произносит: — я останусь рядом. Грома дрожь берет. От голоса нежного, таких же касаний, от того, как Дима прекрасен в своей власти над ситуацией (как и Громом, что таить), от легкой пробежки пальцами к резинке спортивных штанов, от губ-зубов-рук-носа да всего! От всего Димы, который заполонил собою пространство внутри и снаружи. О нем сейчас все мысли, для него отзывчивые выдохи и уже не мелкая дрожь. На кроткое «можно?», мужчина лихорадочно кивает. Для светловолосого весь он, как на ладони, готов отдаться без остатка, доверить и тело и душу. Душу из него, к слову, выбивает свой же полустон, от чувства языка на загривке и непривычно-холодных ощущений в заднице. Майор морщится, пытаясь расслабится, как советует Дубин. Бывший стажер этому кстати очень способствует, обхватывая неприятно трущийся о кожу дивана член и проведя пару раз по нему рукой — Ты где смазку достал? — Совсем бдительность растерял — полицейский ухмыльнулся — у тебя в тумбочке нашел… интересно, зачем она тебя понадобилась? — он, убедившись в возможости грядущего действа, вставил вторую фалангу и развел пальцы ножницами, заставивший Грома шумно вдохнуть — Ты мне сейчас не поверишь — он смущенно фыркает — строительный с аптекой спутал — Боже, серьезно?! — Дубин смеется, нечаянно срывая с губ Игоря первый, весьма слышимый стон, тут же возвращается к прежнему настрою, понимая, что своим дерганьем нашел заветную точку. — Блять, Дима! — Игоря выгибает до хруста в пояснице и надломленных бровей. Хочется впиться ногтями в старую обивку дивана, от чувства постоянных фрикций и чужого тела сверху. От него же, кстати, с губ срываются редкие стоны удовольствия, а мозг отключается, наконец осознавая насколько серьезно темноволосый попал. Он ведь сейчас от чувств разорвется! От этого чертового облегчения, потому что его не отвергли, его приняли, его тоже любят. Любят ведь? Иначе бы эти художественно-длинные, мозолистые от постоянных тренировок пальцы не доводили его до иступления, а ухо не опалялось бы еле-разборчивым шепотом. Иначе темноволосого снова бы не прошибло, от ощущения чужого языка, вырисовывающего незамысловатый узор на собственном загривке. Иначе бы он попросту не позволил себе стыдливо прижаться ближе — кожа к коже, из-за Диминых слов: — Какой ты дурак, Игорь! — он снова вернулся к прерванной теме — лучшая раскрываемость в отделе, а это дело не распутал… Так сложно было хоть раз в зеркало посмотреть? Подпись у тебя на загривке — моя. Моя она, Игорь, понимаешь? Понимаешь. Да как тут не понимать, если в каждый звук издаваемый гостем Гром вслушивался, как в капли первой весенней оттепели? Если про собственное удовольствие забывает, стоит лишь светловолосому вздохнуть шумнее обычного? Даже когда сознание отключается в который раз за вечер, от движущегося кольца чужой руки на члене и активного стимулирования всех эрогенных зон, а многочисленные багровые цветы, которые напарник успел посадить на плечах, шее, уже чуток отдают сладкой болью, он позволяет себе снова сгорать. Сгорать от чувства наполненности, когда пальцы заменяются чужим достоинством, от постыдно скрипящего дивана, от нежности, с которой Дима буквы его собственные расцеловывает, стараясь дать Грому привыкнуть, не смотря на собственное возбуждение, теряться в пламенном вихре слов: «мой, мой, только мой, Игорь, ты такой прекрасный в своих робких сомнениях, было бы преступлением открыть тебе все раньше! Чего тебе бояться сейчас? Ты, Игорь такой чудесный, красивый, желанный, такой… мой! Я и не подумаю тебя покидать.» и прочих других выражений привязанности. Снова позволяет себе распадаться на миллиарды крылатых насекомых, выражающих собственную любовь. Он так целомудренно рад тому, что не лишил кого-то своей частицы, от того, что по-настоящему любимый человек любит его тоже, что это даже смешно, учитывая его положение. Мужчина подается назад, показывая свою готовность. Сильные руки аккуратно приподнимают его таз, подстраивая под себя и подкладывая под него подушку, для чужого удобства. Первые толчки мягкие, постепенные, дразнящие даже. Но Грому перестает так казаться ровно в тот момент, когда головка чужого члена проникает под правильным углом, точно попадая по простате. Он вновь стонет, уже забив на в будущем осуждающие взгляды соседей и мысленно ставит себе галочку, слыша сиплый выдох от Дубина. Блондин, немного погодя, набирает темп, от которого Игорь прогибается в пояснице и сжимается так правильно, что Дима тоже не сдерживается. Ему сейчас так хорошо, что о других ему думать не хочется. Хочется как всегда, только об Игоре. О том, как же красиво его пальцы лежат на майоровом поясе, о завораживающих красных полосах, оставленных ими же на чужих ягодицах, о капельках пота на чужой спине, которые он сразу же с нажимом смахивает под чужое одобрительное мычание, о рванных фразах, оповещающих о скорой разрядке. Он берет чужой член в руку и подстраивается под темп, стараясь дать сероглазому кончить первым. И ему это удается. Оргазм вспышкой накрывает майора, оставляя за собой разводы под веками, тяжелое сознание и отдышку. Дубин успевает додрочить себе, аккуратно выскользнув из напарника. Дальше Игорю помнится все смутно. Шум воды в ванной, полотенце, мягко обтирающее его, плед и тепло родного тела рядом. Помнит легкий поцелуй в макушку и посапывание над ухом. А еще Игорь кажется знает, почему себя чувствует счастливым…