Огнецвет

Как брызги воды из ручья, окружили край леса Ивана девичьи голоса, зажурчали словами-струями, зазвенели брызгами-смехом.       — Здрав будь, Вань!       — Куда путь держишь?       — А мы за ягодами ходили да съели больше, чем собрали!       — Посторонись, кузнец, всю тропку занял!       — Ишь, плечи какие широкие, и не пройти!       — И не проехать! Хохочут звонко, меж собой переглядываются, фыркают да снова в смех. На него посматривают, за углы платков хватаются, чтоб сдержаться — куда там.       — Милости прошу, проходите, — отступает Иван в траву с улыбкой, здоровается. Соседка ведь, эту тоже вроде видел, да и с той красой-девицею знаком. С полгода всего как семьёй сюда перебрались, но почти всех запомнил. А нет, не всех. Последней совсем девчонка шла — руки-былинки корзина оттягивает, тяжёлая, до верху грибами полна. Надо же, — подумалось, — удачливая какая. Дождей давно не было, а грибы в кузове все один в один: крупные да плотные, с маслянистыми шляпками, к которым прилипли еловые иглы. Сразу видно, что не трухлявые. У остальных-то подруг в кузовках ягод на дне, а то всё травы душистые, чтоб с пустыми не возвращаться, а у этой с горой полон.       — Давай помогу, чай тяжело. Вон насобирала сколько, как только нашла, — прежде, чем подумал, руку протянул и спросил. Прикусила девчонка губу, но корзину уступила.       — Тяжело. Леший показал. А ты кузнец? — отвернулась не глядя, аж обидно стало вдруг.       — Материн муж, Степан, он кузнец. Я учусь пока, помогаю, — подстроиться под лёгкий вроде девичий шаг не получалось, как ветер по траве текла. И снова смех зазвенел, только резче теперь, словно мёрзлая вода на камни падала, разбивалась осколками льдистыми.       — Марья, ты гляди, отведёшь глаза кузнецу, он и заплутает. А батюшке коня подковать надобно, чтож мы делать будем?       — Под ноги смотри, Вань, не увлекайся! Что ж такое, и ведь точно! Отвлёкся, давно свернуть ему надо было, вниз к реке, к кузне.       — Держи, мне дальше в другую сторону, — протянул корзину возвращая.       — Спасибо, — вот теперь глянула. Из-под бровей, сердито вроде, хотя с чего бы? И глазами сверкнула эдак, быстро. А ведь старше она, чем кажется, — подумалось.       — Ты, Вань, на дочку Миланьину чтоль заглядывался? — спросила вечером мать, кашу насыпая.       — На чью дочку? — вроде слышал имя такое, а вроде и нет.       — На Марью, среднюю мельника дочь, — уточнила, но он всё не мог понять, к чему та ведёт. — Бабка ведьма у неё, люди говорят. Ты бы отступился, сын.       — А отец тогда водяному служит? Про мельника всегда байки травят, куда ни кинь, — подул на ложку, прищурившись от удовольствия. Хороша каша — с травами да маслом.       — Мать дело говорит, ты слушай, — вдруг вступился отчим, что обычно молча ужинал. После дня работы в кузне очень он тишину уважал. — Люди зря баять не будут, дыма без огня не случается. Леший показал, — вспомнились вдруг грибы в корзине, — вдруг правда? Да ну, сказки. Водяные-ведьмы-лешие, как же, — отмахнулся. Загрузила осень урожаем-заботами, закружила зима холодами-буранами, забылось, чтоб по весне только вспомниться. Когда увидал впереди на тропе тонкий девичий стан. Шла Марья, ветки отодвигала, поглаживая будто нежные светло-зелёные листья, напевала негромко.       — Лешего кличешь али мавок после зимы будишь? — улыбнулся беззлобно.       — Бужу, — кивнула вроде серьёзно, но в глазах искрами отражалась его улыбка. — Да ты не веришь чтоль, Вань? Приходи к озеру вечером, с русалками познакомлю. Придёшь? Али боязно? И смотрит так… что остановился почти. А подросла. И не скажешь теперь, что девчонка — девица. Где надо плотно сарафан прилегает, взгляд к себе притягивает.       — Чего ж боязно, приду, — он к ней шаг, она от него. А там и вовсе меж кустов юркнула и бежать. Ну, не очень-то и подросла.       — Буду жда-а-ать, — смехом звенит меж деревьями, запоздалой капелью. Он пришёл — раз, второй. Согревал её холодные пальцы губами, в глаза заглядывал. Целовал, когда лето заалело хмельными закатами, обнимал жарко в купальскую ночь. Кто-то отыщет заветные клады Ночью Купальской в священных дубравах. Мне же, каменьев и злата не надо, Мне — лучше с милым в пушистые травы. Вместе с желанным — Всю ночь, до рассвета, Чтоб в небесах хороводились звёзды, Чтоб нас венчали Купала и Лето, Чтоб не расстаться до осени поздней. Ой, да на Ивана-Купала с неба звезда упала, Да на мою ладонь, прямо в мою ладонь! Ой, да, с этой ночки, да ночки летней, вплоть до поры последней, Ярко горит огонь, в наших сердцах огонь!       — Папоротника цвет искать пойдём? — исхитрялся накрыть нежные губы Марьины своими так, чтоб душистые листья из венка глаза не покололи.       — Есть у меня уже клад, — сплетала руки за его затылком, перебирала пряди пальцами. Щекотно. Тревожно. Что не так?       — Бабушка приходила, — а смотрит Марья в лес и вроде в себя заглядывает, ищет там что-то. — Учиться звала. Только говорит, чтоб я тебе науку передавать стала, ты у меня должна жить. Переберусь я к ней, наверное, Вань… И губу закусила, привычно уже. Что значит — переберусь? К бабке, в лес? А видеться как же? Ведьма, не ведьма, но бабка надёжно от людей пряталась, в глуши жила, близ болота, так просто не отыщешь. И далеко от деревни-то, это не на озера берег сбегать, до рассвета туда-назад не обернёшься.       — Учиться мне надо, ты же знаешь, — смотрит грустно. Он — знал. Что есть у Марьи дар, сильный, как огонь обжигающий. Не удержит — полыхнёт, сама может пострадать, других ранить случайно. Видел уже и как искры с пальцев роняет, когда злится; и как нечисть лесная к Марье благоволит, и так, всякое. Нужна ей наука.       — Бросишь меня теперь? Откажешься? — а по щекам слёзы. Сразу, градом. И губы дрожат, как у маленькой.       — Ну что ты, глупая, — по солёным щекам поцелуями, как иначе утешить. — Ты моя. Но видеться будем реже, — сам вздохнул. Привык-привязался крепко, не отпустил домой пока даже, а уже скучал. — Заказы пошли зимние, работы в кузне много. Да и у тебя… ученье теперь. Встречались у моста — ему к реке ближе так, к кузне. Ей по берегу ручья в бабкины владения к топи. Иван-да-Марья, Иван-да-Марья! — бежит детвора следом, когда выбрались по осени вместе на ярмарку. Женихом и невестой тоже кликали, не секрет уже. Только вот глядит мельник, отец Марьи, в сторону, здоровается холодно. Мала, мол, невеста пока, сватов не принимаем, рано. Что ж рано — половина подруг уж просватана?       — Бабушка не велела, Вань, — останавливает жадные его руки, уворачивается от поцелуев. — Бабушка говорит, не будет науки, если себя не поберегу. Потерпи. Подождёшь?       — Подожду, — как не подождать? Только вот не пришла к мосту — неделя пошла, вторая. А тропа петляет по лесу, под подошвами сапог жижа хлюпает болотная. И темнеет быстро в лесу, аж вздрогнул от крика птичьего.       — Чего стонешь, чернокрылый? — отмахнулся от ворона. А коряга то знакомая. И пень этот, и кочки. Это который раз он тут круг наворачивает?       — Отпусти, хозяин лесной, не за себя ведь тревожусь, — жупан вывернул, швами наружу натянул и по тропе спиной вперёд прошёлся. — Отпусти. Пропустил леший его. Расступилась чаща лесная, прямо к избушке на поляне и вывела. Дом как дом, старый, в землю врос. Из трубы дым не идёт, но пахнет жильём. Ни тебе черепов на заборе, ни костей у ворот — вот тебе и злая ведьма. Сказочники. Калитка заскрипела противно, это да. Словно ворчала: зачем припёрся незваным? Так никто же не отозвался. В дверь заглянул, пошумел — никого. За травами или за водой вышли. Обошёл кругом, хотел на бревне присесть, а над головой — ленты на ветку повязаны. Разные, яркие, шелковистые, такие девушки любят в косы вплетать. Руку потянул погладить алую, он такую сам Марье на ярмарке покупал, да так и замер. Косы там были привязаны! Русые, светлые, тёмные — плотно сплетённые и растрёпанные, но волос живой, женский. Отдёрнул руку, словно обжечься боялся да поздно. Искрами по пальцам кольнуло, потемнело в глазах. И глядь: стоит он на краю болота, у самой топи, аж вдохнуть от смрада тяжко. Под ногами гать старая, полуистлевшая — шаг в сторону и нет тебя, поглотит трясина, сколько не бултыхайся. А впереди по мутной жиже ярким цветком сарафан женский раскинулся. Сама девица почти полностью скрылась уже, глаза только с мольбой глядят, «помоги!» кричат безмолвно.       — Прощай внучка, — слышится голос. Не старческий вовсе, силы полный. И топит девушку рука тоже не старухи древней, на макушку давит, вниз, вниз. Нож кривой отсекает волосы — только лента над топью качается, и вроде как светится в полумраке коса, ярко, потом тускнеет. Криком зашёлся Иван от жути эдакой, аж отшатнулся, да на поваленный ствол приземлился.       — Мать честная, — выдохнул. — Это что же тут деется? А ленты над головой на ветру трепещут, аж звенят. И слышится теперь Ивану в этом шелесте плач и мольба предсмертная: «отпусти!» Дрожащими руками выбил огонь кресалом. Еле раздул его, чтоб разгорелся — ветер так и норовил пламя потушить, то с одной, то с другой стороны налетая. Повел веткой горящей по лентам — те в миг вспыхнули, зазвенели пуще прежнего, а там и косы занялись — повалил дым густой, чёрный, ёдкий. Закрыл Иван лицо рукавом споткнулся, назад отступая, оглянулся — глядь, а стоит он у той же развилки, где леший его кругами водил. Выдохнул, лицо вытер, словно паутину липкую отдирая — неспроста хозяин леса его кружил, неспроста выходит.       — Погубит она тебя! Силы вытянет и погубит, вместо ученья, — рассказал Иван всё, что видел и сделал. — Сердцем чую! Ты сказывала, что дочерей много у бабки твоей, мать всех сестёр и не помнит, кто где. Вот она внучек и того… этого.       — Защита вокруг дома, не пройти смертному, — Марья выслушала. Брови хмурила, но губы не кусала, сжала упрямо только. — Так бабушка говорила.       — Так я и не сам вышел. Леший вывел, — сжал пальцы девичьи. — Сбежим, Мань? Поженимся. Травницу найдём в залесье, их там много. Чай подскажут у кого тебе выучиться, может лучше даже, чем у этой… Мань?       — В то лето Настя пропала, тётки меньшая дочь, — Марья шмыгнула носом. — Мы с ней вместе ленты выбирали у купца. Она все алые забрала, я уступила, младшая ведь. Прижалась крепко, лицо на плече спрятала.       — Сбежим. Хорошо, когда радости и горести — вместе. И тяготы пережить легче, и как дальше быть думается веселей, аж не заметишь, что зорька над травой показалась, росой умылась, солнцем улыбается. И день пролетает — оглянуться только, когда новой встречи ждёшь. Собрал Иван инструменты, протёр, разложил привычно, чтоб завтра не искать, чтоб всё под рукой. Набрал воды из колодца, напился, остальную на себя опрокинул — хоро-ошо, освежает.       — Вот ты какой, значит, Иван, — голос не молодой, не старый, но скрипучий, как гвоздём по ведру. Обернулся, рубаху натянул. — А вот, значит, какова ты, ведьма, — ступил назад, к кузне ближе. Оскалилась гостья, но за ним не пошла. Кузня — огонь, туда боги заглядывают на перестук молотов, сама по себе сила. И вроде не старуха, а в волосах пряди седые. Руки на клюке сложила, пальцы скрючены, а из-под рукавов — ленты разноцветные, всех цветов. Обгорелые ленты. Сглотнул Иван, но с места не сдвинулся.       — Отступись, — скрипит голос, аж холодом по коже. — Спалил ты, Иван, древо моё, силу-молодость мне теперь не вернуть, видать срок пришёл. Выучу Марью, губить не стану. Дар у неё — не чета моему. Овладеет — звёзды на небе двигать сможет, навь с явью перемешивать. Только отступись — сбиваешь её, не нужен ты уже. Лишний.       — Нет, — покачал головой. Ведьме поверить — себя обмануть. — Не нужна Марье твоя наука, обойдёмся.       — Отступись! — скрючила пальцы когтями, руку тянет. А глаза тьма заливает, заострился нос, изо рта клыки полезли острые — муторошно! Цапнула за рубаху пятернёй, да руку сразу отдёрнула.       — Что там у тебя — оберег? Сильна Манька, сильна. Только всё одно по-моему будет. Прощай, Иван, — размахнулась да клюкой ударила. И вроде не сильно по лбу задела, а потерял равновесие, потемнело в глазах, поплыло. Смотрит словно со дна колодца — вверх. А над ним звёзды и ведьма склонилась.       — Сохранила тебе Марья жизнь своими чарами да любовью, вот и живи. Сколько сможешь — живи. И сколько она тебя помнить будет. Только память-то у девки не долгая. До нового милого, что сердце потревожит.       — Врёшь. Всё ты врёшь, не верю, — а перед глазами словно вода течёт и стоит он на дне озера, того самого, где встречались с Марьей на берегу.       — А ты у русалок спроси, они расскажут, — удаляется хохот ведьмин, затихает. А рядом и правда — трава подводная, а из-за неё лица девичьи выглядывают бледные, глаза любопытные.       — Здравствуй, Вань. Пойдём с нами, мы утешим. И приголубим. И забыть поможем, пойдём.       — Нет.       — Тогда жди, — совсем уж издалека. — Между навью и явью, между жизнью и смертью ты теперь. Жди.