Пока ты спишь

Стены, окрашенные в белый, вполне могли напоминать психиатрическую лечебницу. Правда, краска достаточно старая: в несколько местах свисает ошмётками, где-то уже отлупилась окончательно, открывая обзор на серую бетонную стену. Здесь холодно, несмотря на нещадно топящие батареи. Здесь душно и пахнет сыростью. Посторонние звуки ужасно раздражали. Старое, ещё советских времен окно, с двумя рамами, поскрипывало. Хотелось зажать уши ладонями, дабы не взвыть. Половицы жалобно скрипели. Сжимать зубы до онемения челюсти-привычно, но всегда оборачивалось заплетающимся языком. Удивительно, что от злости он до сих пор не сломал себя ни один зуб. Характерный бубнёж в голове слышался смутно, почти не отличить собственный ли это голос пытается вразумить, или кто-то другой бормочет себе под нос. Он не прислушивался. Когда дверь захлопнулась, и послышалось шуршание бумаг - в дело вступили пальцы. Заламывая их причудливым образом, старался услышать хруст. Не верится, что они остались целы. Когда позвали по имени, больше ничего не осталось - разве что впиваться ногтями в тонкую кожу бедер, оставляя полукруги. А с каждым следующим: «Чуя?» - все более рельефные и глубокие. Половицы скрипнули снова. Руки невольно сжались, впиваясь в кожу ногтями. Тогда он поднял взгляд, тогда голова перестала гудеть, тогда туман рассеялся и слышалось лишь недовольное сопение женщины, нависающей и сверлящей своим тяжелым взглядом. Он чувствовал, как в ней разрастается злость, как она вскипает с каждой секундой его молчания. — Играть со мной что ли вздумал, щенок? Показалось, что она замахнулась. Глаза в пол, однако боковым зрение можно было уловить - она передумала в последний момент. Нужно сосредоточься на её голосе, нужно притвориться нормальным. — Да? — на его поднятый взгляд женщина только поёжилась. Странно ведь здесь две батареи и совсем не холодно. — Наконец-то, думала ты немой, — быть глухим - расклад куда лучше в данной ситуации. Она поморщила нос, вертя ручку между пальцев. Записала что-то на маленьком листе, брезгливо бросив его на стол, и сложила руки. Хотя, глядя на неё, можно было бы назвать это лапами — с виду она напоминала жабу, толстую склизкую жабу. — Если бы ты слушал мои объяснения с первого раза, то не пришлось бы повторять. — Так вы объясняйте, а не квакайте. — Щенок! — её возмущенный возглас можно было услышать на другом конце здания. Она резко поднялась, ударяя кулаком по столу. — Ещё одно слово и вылетишь отсюда как миленький. Понял? В комнате становится холоднее, кажется, словно по комнате гуляют ледяные потоки ветра, которые звонким оглушающим свистом заволакивают сознание. Стирают грань между страшно и можно пережить. Грань между дозволенным и безнаказанным, грань между таким как все и нормальным. — Ты меня понял? Ветра не слышно, только крик. Чуя покорно кивает, пытаясь заново выстроить происходящую ситуацию, взять над ней контроль. Плыть по течению не страшно - страшно, когда лодка уходит под воду, не выдерживая перевозимого груза. — Давай поговорим как взрослые люди? — Как взрослые люди? — Что ты повторяешь за мной то, мозгов что ли нет? Или ещё недостаточно взрослый для разговоров, в детскую группу определить? — А не страшно? — Чего страшного? — женщина брезгливо фыркнула в его сторону. С потолка белой пылью посыпалась штукатурка. На верхнем этаже раздавались крики. Накахара стряхнул побелку с волос, только усугубив положение. Теперь белая стружка только размазалась по волосам и особенно выделялась. Парень подумал, что не такая уж и плохая идея вылететь отсюда в первый же день. — Какой у вас евроремонт. — Не паясничай. На этот раз побелка посыпалась прямо на стол директрисы. Женщина невозмутимо стряхнула стружку, словно ничего и не произошло. — Ты ведь знаешь, за что ты здесь? — Я, по-вашему, идиот? — директриса пожала плечами, а Накахара только сейчас заметил, что собственные руки до сих пор стиснуты на бедрах. — Будь ты чуть умнее, всего этого не произошло бы. — Этого? — Не заставляй меня передумать. Ты ведь отлично знаешь, что будет, ответив бы я комитету нет? — Но вы ответили да. На собственных искусанных губах мелькает усмешка. Женщина ничего не отвечает, притворяясь излишни заинтересованной в документации, лежащей перед ней. Чуя прекрасно знает, что она не прочла ни строчки. — Я альтруистка. — Вы уверены, что знаете определение этого слова? — чужой взгляд кажется раскаленной лавой. Чую забавляют её приподнятые брови, а точнее их тонкое очертание, плохо замаскированное карандашом. — Нахрена ты спрашиваешь то, что знаешь? — прокуренный голос снудит упреками. — Хотелось выяснить, сколько я стою. — Будешь спать крепче, если никогда об этом не узнаешь, — Для начала было бы неплохо просто заснуть. — Думаешь, ты бы поступил иначе, да? — Я бы не стал выгораживать монстра. Внутренний голос, словно старое радио, никак не понимающее сигнал. Он делится надвое: один продолжает дергать за переключатели, поймав сквозь белый шум: « Заткнись «. А другой, уже нашедший нужную частоту и певчий чистым красивым звуком зудит фразой: « Давай «. обращение чудовище теряется при участии третьего - голоса директрисы. — Вот как. Играешь против себя же, Чуя-кун. — Для вас это игра? — Для меня это отличный шанс, уйти отсюда как можно раньше. Ты стоишь дороже, чем сам себя оцениваешь. — Смерть кого-либо тоже обойдется недешево. — Этого не будет, — Чуя усмехается. Она слишком глупа, чтобы замечать очевидные вещи или настолько гениальна, что видит всё наперед? — У вас нет никаких гарантий. — Ну почему же. Во-первых, ты явно не хочешь в тюрьму, — парень хмурится, ёрзая на жестком деревянном стуле. — Тоже мне гарантия. Кто, совершая преступление, хочет оказаться в тюрьме? Будь все так просто, полиция давно бы утратила собственную необходимость. — В этом и дело, пока существует наказание - будет и страх в совершении проступка. Ты ведь уже бывал в колонии. Понравилось? Спать в камере с бетонными до жути холодными стенами и таким же ледяным полом. Следовать установленным правилам да терпеть побои от охраны, возомнившей себя богами — разве это не звучит как рай наяву? — Сами как думаете? — Ну мало ли. Вдруг у тебя фетиш на избиения, всё-таки столько. — заметив взгляд чужих глаз, женщина замолчала, чуть поджав губу. Парень подумал, что на ногах снова будет куча синяков, перекрытых мелкими царапинами. — Ваша гарантия держится только на том, что я не хочу в тюрьму? Это смешно. — Ты чувствуешь вину. — И что? — Чуя вскакивает, сжимая кулаки. — То, что я не хочу в тюрьму и ощущаю вину, не дает вам гарантии, что я снова не. — парень напряженно сглатывает, стискивая зубы. — Сядь. — Неужели вы меня не боитесь? — Накахара делает шаг к столу, заставляя директрису забегать глазами и сесть в черное кожаное кресло как можно глубже, как можно дальше. — Сядь, я кому сказала, — парень внимательно разглядывает чужое лицо — ели заметный страх не приносит ничего, только большее отвращение к себе. Зачем давать свободу, монстру, которого и сами боитесь? — озвучивать не решается, только разжав ладони, садится на скрипящий стул. — Дайте угадаю, вам плевать? — директриса уже не выглядит такой уверенной, а Чуя думает, что либо он сейчас закапывает себя же, глубоко и безжалостной или спасает чью-то жизнью, честно и благородно. — Не думай, что я оставлю тебя без присмотра. К тому же, это место не лучше колонии. Чуя молчит. В голове словно образовалась черная дыра, поглощающая любую мысль на собственном пути. Директриса прикуривает сигарету, небрежно бросая зажигалку на край стола. — Ты здесь до первого проёба. Так хочется уйти — вперед, — Накахара чувствует горький запах, борясь с желанием, попросить сигарету. — Только то, что ты будешь блюсти все правила, докажет, что уходить тебе совершенно не хочется. — Было бы куда. Что считается за нарушение? — Драки, уход из здания без разрешения, побег, — директриса ухмыляется, разворачиваясь на стуле в сторону окна. — Курение, кстати. Как она откровенно не засмеялась, делая очередную затяжку? — Поймают и дорога тебе в колонию. Правда может повезет, признают невменяемым. А пока не пойман, — женщина тушит окурок о подоконник, кидая в стеклянную банку, обклеенную старой подранной этикеткой. — Не вор. Ещё вопросы? Чуя норовится спросить, кто из них более невменяемый, но только прикусывает язык, отрицательно мотая головой. Хочется прекратить бессмысленно шествующую полемику, что стоит поперек горло обоим участникам. — Тогда иди. Парень хватает рядом лежащий рюкзак и, закинув сумку на одно плечо, слышит жалобные скрипы половиц. Сколько лет этому полу и почему руководительницу подобное ни капли не смущает? Почему снаружи здание выглядит как элитная гимназия, а внутри похоже на заброшенный советский лагерь? — Тебя на четвертый этаж правая лестница. Комната прямо напротив входа, разберешься. Там сложно запутаться. И про белье не забудь. — Бельё? — Прачечная на третьем, в конце коридора, — Чуя кивает, дергая за потертую металлическую ручку. По коридорам гуляли сквозняки. Где-то на этаже открыто окно, из-за чего дверь хлопнула громче ожидаемого. Правая лестница оказалось самой дальней. Другая вообще перекрыта. В коридоре неприятно темно, только быстро мигала одна единственная лампочка, давая возможность видеть габариты предметов. Чуя поправил на плече рюкзак — слишком легкий. Обычно при переезде люди собирают кучу вещей. У Накахары была только новая, купленная на собственные деньги одежда, несколько зажигалок, которые он находил случайно и коллекционировал, старая, с парой отсутствующих зубьев расческа и заточенная ложка, валяющаяся под прокладкой сумки. Все что он имел, умещалось в этот рюкзак, причем оставляя ещё кучу свободного места. Все имущество выглядело ничтожно. Потеряй его и не особо расстроишься. Разве что зажигалки будет жалко, и ложку — памятная вещица, как ни крути. Кроме местоположения собственной комнаты, парень не знал ничего. Чертовски хотелось в душ и спать. Решив, что сначала положит вещи, потом найдет ванную, Накахара толкнул дверь, ведущую к лестничным проемам. Последние этажи Чуя не любил, таскаться туда пешком каждый день по несколько раз казалось адом. Через пару секунд в уши ударил громкий звон. Оказалось, что в коридоре повешен металлический звонок, язычком бьющий о тарелку и создающий невыносимую трель. От неожиданности парень даже отскочил, решая подняться выше. В конце коридора находилась обещанная прачечная. Чуя постучался и, так не дождавшись ответа, заглянул внутрь. Хорошо освещенное помещение — с непривычки глаза начало щипать и пришлось пару раз моргнуть, прежде чем стало возможно что-то разглядеть. Внутри было холодно, и шумно - гул работающих стиральных машинок, приглушающий чьи-то голоса. Пройдя чуть дальше, парень заметил двух женщин. Те сидели за столом с кружками чая в руках, а на имитированном столе в виде стула да поставленной сверху коробки лежала пачка печенья. Стопку с бельём и одеждой выдали сразу. Точнее, просто указали, где взять все необходимое — работницам было слишком лениво вставать с насиженных мест. Взамен те предложили печенье, Накахара тактично отказался, благодаря за бельё. Поднимаясь по лестнице уже на свой этаж, Чуя с кем-то разминулся. Заметил это, только когда чужое плечо соприкоснулось с собственным. Обернувшись, понял, что незнакомец уже скрылся за стеной третьего этажа. Первое, что бросилось в глаза - открытое нараспашку окно. В комнате стоял дикий холод, обжигающий руки да нос. Второе, парень заметил только две кровати. Та, что у окна, как раз не заправлена. Накахара долго всматривался в соседнюю койку, пытаясь понять, здесь ли он вообще должен располагаться. Чуя привык, что в комнатах всегда не меньше пяти кроватей. Бывало и больше. Несколько коек, выстроенных в ряд, и один стол, за который все равно никто не садился. Здесь, по-видимому, тоже, потому что все пространство занимал цветок, разбросавший собственные листья во все стороны. Пружины жалобно скрипнули. Рюкзак с вещами Чуя кинул на пол, рядом с кроватью. Стопку белья куда-то в изголовье. Порывшись в переднем кармане сумки, нашел последнюю таблетку обезболивающего. Из-за нескольких бессонных ночей жутко болела голова. Воды под рукой не оказалось, пришлось пить так. Парень закидывает вверх голову, нетерпеливо ожидая, пока горькое лекарство противно скатится по горлу. Не обнаружив и подобия подушки, Чуя ложится головой на стопку белья, что кажется невыносимо мягкой, особенно сейчас. Спящий человек слишком уязвим. Плохая идея засыпать в комнате, где ты и малейшего понятия о собственном соседе не имеешь. Чуя обещает, что прилёг лишь на пару минут, пока не подействует таблетка. С каждой секундой голос, приказывающий проснуться, становился всё тише, пока вовсе не замолк. Не убьют же его в первый день.