My Kafka on the Seaside

Ещё даже не открыв глаза, первое, что чувствует Какучо, — это жгучее тепло, растекающеяся по его телу, отдающееся в затылке, и липкость собственных пальцев, безвольно лежащих на боку. Это знакомое чувство, пробуждает в нем воспоминания. Воспоминание о беготне по улицам в июле и о том, как он повернулся к парку спиной, чтобы взглядом найти его , остановился перед магазином на углу, чтобы спастись от изнуряющей жары, и слушал пение цикад, колышущиеся в воздухе. Когда маленькая, теплая, невидимая рука сжимает его запястья, такая же липкая от пота и растаявшего мороженого, Какучо ловит себя на том, что хмурится и почти что хватает того за руку. Но на самом деле он этого не делает, потому что, как ему кажется, он страстно желал этого годами. Ещё одно знакомое чувство, которое, по его мнению, он никогда больше не сможет испытать по неизвестной ему причине. Какучо по одному лишь прикосновению понимает, кому принадлежит эта маленькая ручка, и когда его глаза распахиваются, его надежды подтверждаются. Изана стоит склонившись прямо над ним, совсем ещё юный и красивый, как и всегда. Подождите… Как и всегда? Он склонился над Какучо, крепко схватив его за запястье, в попытках поднять с того места, где он сидел. Все, на чем сейчас может сосредоточиться Какучо, — это мягкость глаз Изаны, нежный сиреневый взгляд, зацикленный на нем и только на нем одном. Эти нежные глаза — различимая пара, сияющая, как драгоценные камни, на его бронзовой коже. — Что? — спрашивает Изана, изогнув брови, и выражение его лица сменилось беспокойством — Почему ты выглядишь таким..шокированным? Как будто призрака увидел, честное слово! И он смеётся. Именно тогда Какучо вспом-понимает, где он находится. Причина, по которой все это казалось ему таким знакомым и почему было так тепло, заключалась в том, что он сидел прямо под палящим летним солнцем, отдыхая на старых и ржавых качелях в парке, который как он помнил находился рядом с приютом. Солнечные лучи бьют ему в спину, и Какучо вдруг с какой-то странно знакомой болью осознает, насколько все это кажется ему неуместным. ..И всё эти вопросы, проносящиеся в его голове. Что здесь делает Изана? Что происходит? ... Почему я вообще задаюсь этим вопросом? Почему я ностальгирую по... Изане? Почему я чувствую, что так давно не видел его? Свободная рука Какучо обхватывает грубые металлические цепи, царапая ногтями облупившуюся краску. — Каку, перестань быть таким..таким опустошенным! Если ты хотел вздремнуть, то должен был сделать это в теньке, ты, идиот! — Изана подтягивает его уже двумя руками, так что у Какучо нет другого выбора, кроме как последовать за Изаной, пока тот тащит его по грязной земле. Изана... откуда здесь Изана? Почему так тяжело на сердце, когда я смотрю на него? Какучо отмечает, что Изана примерно такого же роста, что и он, но его загорелые ноги, усеянные крошечными шрамами и синяками, двигаются так быстро... Какучо совсем недавно начал расти и всё ещё продолжает никак не достигая своего предела. Когда Изана наконец это заметил, он был раздражен тем, что "его слуга не должен возвышаться над королем или загораживать ему солнечный свет" Какучо все так же позволяет тащить себя, решив отбросить в сторону любые страхи и опасения по поводу того, что именно происходит. Он решил, что лучше просто жить этим моментом. Ценить это. Изана продолжает тянуть его за собой, но когда они достигают главной улицы, его хватка ослабевает. Наконец они останавливаются на углу, и Изана поворачивается к нему всем своим корпусом. Он какое-то время изучает его лицо, даже несмотря на сжатое запястье в его ладони, и только потом отпускает его, вместо этого кладя руки себе на бедра. — Итак! Ты наконец-то избавился от этого странно-идиотского выражения на своем лице? Какучо позволяет себе улыбнуться, немного посмеяться над словами Изаны. Этот тонкий, замаскированный знак беспокойства, который обычно использовал Изана, был тем, чего Какучо очень не хватало после всех этих лет. Изана притягивает его ближе, кладя руку ему на плечо. — Если ты настолько хорош, чтобы вот так легко смеяться, то вот наш мой план. Мы снова пойдём в магазин на углу. Я проскользну внутрь и... Так вот что мы будем делать — думает Какучо. Это заставляет его улыбнуться чуть шире, на одну долю секунды, и это согревает его изнутри, когда он думает о том, насколько ностальгическим все это было. Ностальгическим? Что значит ностальгическим? Мы всегда так делали. Он точно знает, что собирается сказать Изана. Они проделывали это бесчисленное количество раз, и их очень редко ловили. Несмотря ни на что, он все равно внимательно слушает. Было приятно услышать голос Изаны вновь. — ..притворюсь, что ищу то, что хочу, а ты останешься снаружи и устроишь переполох. Когда Ханеда-сан отвлечется, я возьму три тайяки.. Какучо также знает, почему Изана говорит именно о трёх тайяки, но все равно спрашивает, просто чтобы услышать это лично от него. — Если нас только двое, то почему три тайяки? — и почему то его голос растворяется где-то в шуме лёгкого ветра, но Изана все равно слышит. Изана слышит, а Какуче на секунду замирает от абсолютной тишины, ударяющей по ушам, вместо собственного голоса. И тот без передышки отвечает, и на его лице расплывается почти самодовольное выражение. — Ну, это же очевидно, по одному на каждого из нас. Потом, когда мы снова проголодаемся после ужина, мы могли бы разделить третий между собой. Конечно, я готов поделиться с тобой последним тайяки, потому что ты мой верный слуга, а теперь пошли, пока Йошимура-сенсей не решил отправиться на наши поиски. — Выражение отвращения распространяется по лицу Изаны, когда он начинает идти вперёд, расправив плечи и целеустремленно двигая руками. Надменность в его походке безошибочна, потому что он знает, что Какучо последует за ним куда угодно, но это не меняет того факта, что он очень медленно поворачивает голову, чтобы убедиться, что Каку действительно все ещё позади. Это было единственное, о чем Изане никогда не приходилось беспокоиться. Какучо прекрасно знал, что будет следовать за ним везде и всегда. В магазин на углу, в Хоккайдо, пойдет с ним по всему свету и даже на край земли. *** Два мальчика бегут и хихикают, ни на что не обращая внимания. С точки зрения стороннего наблюдателя можно было бы подумать, что у этих невинных детей совсем нет никаких проблем и забот. И все же, такое убеждение ужасно ошибочное. Как только они доходят до того самого магазинчика на углу, Изана слегка ухмыляется Какучо, прежде чем войти, приветствуя Ханеду громким веселым голосом. Оттуда, где он прятался за плакатом на витрине магазина, Какучо видел, как Изана медленно шагает между рядами и полками с закусками. Он проходит прямо мимо эскимо и фруктового мороженого, комиксов и журналов, совершенно не обращая на них внимания. Изана делает вид, что интересуется упакованным сладким хлебом, берет его и изучает с комично преувеличенным хмурым взглядом. Когда Изана, наконец, кладет хлеб, Какучо двигается. Он уверенно может сказать, что Изана, наконец, движется дальше, направляясь в самый конец отдела выпечки. ..И он мгновенно хватает край самого большого плаката на стекле и срывает его начисто, да и множество других других плакатов с объявлениями о вакансиях и ресторанах поблизости наклеенных поверх него. Громкий звук хлопающей и рвущейся бумаги, падающего на землю, быстро привлекает внимание крайне скучающего Ханеды-сана, который рассеянно сидел перед вентилятором, уткнувшись носом в плохо спрятанный порножурнал. — ЭЙ! ТЫ ЩЕНОК!! — рявкает Ханеда, тут же бросая журнал, хватаясь за метлу и выбегая на улицу, чтобы встретиться с "невинным" взглядом Какучо. Щеки мужчины красные и опухшие, и Какучо на мгновение представляет, что это надутый ярко-красный воздушный шар. Старший чертовски зол, его руки трясутся и дёргаются от гнева, и если бы взглядом можно было бы убить, то Какучо был бы похоронен на глубине шести футов под землёй. — ЧТО ТЫ, ЧЁРТ ВОЗЬМИ, ДЕЛАЕШЬ!? — Мужчина рычит, повышая голос. Какучо изо всех сил старается изобразить сожаление на извиняющимся лице, бросая взгляд в сторону и неловко улыбаясь. Одной рукой он чешет затылок, другой все ещё держит сорванный плакат. — Ах... Понимаете, я везде искал этот плакат... но... я нашёл его только здесь...? — Какучо выдыхается — Пожалуйста, не злись! Я собирался заплатить за него, но потом случайно содрал все остальное… эм… извини…? Какучо замечает краем глаза, что Изана успешно забрал три упакованных тайяки, засунув их в свою футболку, которую он заправил перед тем, как войти в магазин. Четкий силуэт тайяки, образующего четкую и очень заметную шишку на животе Изаны под его рубашкой, вызывает фырканье Какучо, который почти безуспешно пытается скрыть свой смех. Какучо жалко пытается спасти свое "я" и ужасно плохую игру, морщась от притворного ужаса. Его губы дрожат от вынужденного напряжения, и он намеренно чешет глаза, чтобы заставить себя расплакаться. — Мне очень жаль, Ханеда-сан. Пожалуйста, это вышло совершенно случайно! — умоляет Какучо, скрывая смех ужасно преувеличенными рыданиями. Ханэда не поддался его играм, он выхватил плакат из его крошечных рук и внимательно посмотрел на него, прежде чем снова закричать. — ТЫ ДУМАЕШЬ, ЧТО СМОЖЕШЬ МЕНЯ ОБДУРИТЬ, МЕЛКИЙ ТЫ ГАДЁНЫШ? — Его трясет, когда он бросает плакат назад в лицо Какучо. Тот делает испуганный шаг назад, его взгляд загораживает огромный напечатанный портрет американского актера из знаменитых фильмов про инопланетную полицию. Он снова обращает внимание на разъяренного владельца магазина, прежде чем смущённо засмеяться над неловкостью этой ситуации. — Нет же, я серьезно! Мне очень нравится, ммм... — Какучё прищуривается на крошечную надпись, расположенную в самом низу постера, — Томми Ли Джонс... он действительно крут! Ханеда с красным лицом все ещё смотрит на него с полным недоверием — и это хорошо, потому что Изана все ещё идёт к выходу. Умом работая быстро, Какучо продолжает развивать свое восхищение американским актером. — Он… очень красивый и удивительный, особенно когда стреляет в инопланетян. И… его костюм! В будущем я хочу работать там, где я смогу носить такие же крутые костюмы! — И он рыдает. — Черные костюмы и стрельба из крутых пушек… — Какучо едва успевает выговорить слова, когда Ханеда внезапно бросается вперёд и резко сжимает его запястье. Хватка среднестатистического мужчины невероятно крепка и болезненна, Какучо клянётся, что она, вероятно, могла бы перекрыть ему кровоподачу, если тот не отпустит его в ближайшее время. — Послушай сюда, ты, маленькое дерьмо, я не куплюсь на твою историю. Ни в малейшей степени. Так что сейчас мы, останемся в моем магазине и свяжемся с полицией, чтобы твои беспечные, идиоты-родители смогли забрать тебя и узнать насколько же идиот их маленький уродец — Ханеда плюётся ядом. Какучо знает, что не должен позволять словам причинять такую ​​боль. Он не должен принимать их близко к сердцу, особенно от какого-то глупого незнакомца, который ничего не знает и бросается словами даже не задумываясь. Но некоторые порезы оставляют следы, шрамы, которые видны ещё очень долгое время, даже после того, как рана зажила. Какучо замирает на мгновение, и внезапно его охватывает сильное негативное чувство. Оно пускает корни в его груди и распространяется по всему его телу, сначала заражая его мозг. Он не может двигаться, он не может думать, и он не знает, что делать или говорить. Однако по мере того, как дела идут от плохого к худшему, чувство быстро рассеивается в виде громкого, шокирующего «ПОМОГИТЕ!» полностью отвлекающего Ханеду. Позади Ханеды стоит Изана, выглядящий до смешного глупо, с неровными фигурами тайяки под заправленной рубашкой, его руки подняты после того, как он толкнул стол с разнообразными горячими закусками и посудой у кассы. На мгновение бледно-лиловый взгляд Изаны встречается с глазами Какучо, и он дёргает головой в сторону, пытаясь что-то сказать. Хватка Ханеды на руке Какучо на мгновение ослабевает, но он пользуется этим шансом, чтобы вырвать ее. Какучо сразу же бежит куда подальше с этой улицы, ступни в сандалиях стучат по асфальту, когда он двигается вперёд изо всех сил. Однако в его животе возникает поющее чувство, поскольку он постоянно пытается заглянуть через плечо, чтобы увидеть, не последовал ли за ним Изана. Он чувствовал себя виноватым, особенно за то, что провалил свою единственную задачу, что Изане пришлось его спасать. У него была только одна задача — защищать Изану, отвлекать внимание Ханеды от него. И все же он не смог даже это сделать правильно. Изана был вынужден вмешаться из-за его бесполезности. По какой-то причине Какучо чувствует, что он уже испытывал это чувство вины раньше. Это... ужасно знакомое чувство. Его пугает, насколько все это знакомо — вина за то, что подвел Изану, потому что он никогда не хотел этого делать. Никогда. Так почему же, почему ему кажется, что он уже испытывал это чувство ранее? Какучо сворачивает за угол и останавливается, чтобы отдышаться, собраться с мыслями. Он прислоняется к стене здания, крепко сжимая рубашку пальцами. Это чувство — подвести Изану. Однажды такой его провал привел к крайне ужасным последствиям. Все это казалось таким знакомым, и Какучо знал, что он уже проходил через этот сценарий раньше. Но почему? Почему так случилось? Почему он чувствует, что не может получить доступ к этим воспоминаниям, почему ему так тошно от всего этого? Это сильное, ошеломляющее чувство жамевю, и Какучо его ненавидит. Он хочет, чтобы все это прекратилось. Он хочет, чтобы его разум наконец прояснился. Он поворачивается и прислоняется лбом к стене, сильно надавливая на нее. Это почти что жалкая попытка успокоить его разум, который работал со скоростью 90 миль/ч. Отвлеченный своими мыслями, Какучо не замечает приближающуюся к нему фигуру. Только когда теплые пальцы касаются его плеча, Какучо возвращается к реальности. Его голова быстро поворачивается, защищаясь. Рука сразу же оказывается поверх той, что на его плече, готовая оттолкнуть её. Это просто Изана. Слава богу, это Изана. Какучо сразу успокаивается под прикосновением мальчика, греясь теплом на его плече. Прежде раздражённое выражение лица Изаны — без сомнения, из-за всего произошедшего в магазине на углу — сменилось беспокойством. Прямо как изображение ангела с тех рождественских баннеров, которые Какучо видел в Йокогаме. Чего? Йокогама-сити? — Какучо, ты уверен, что с тобой все в порядке? С тех пор ты ведешь себя крайне странно.. — говорит Изана. Какуче клянется, что никогда не был в Йокогаме зимой. Но опять же, он также клянётся, что почувствовал тоску, когда Изана ранее взял его за руку в парке. Какуче казалось, что он сходит с ума, эти странные эмоции напоминали остатки каких-то воспоминаний, которые были стёрты из его памяти. Он также складывает ладони вместе,нервно заламывая пальцы с характерным хрустом, пытаясь избавиться от странных ощущений. — ..Всё в порядке. Я просто устал. Вот и всё. — он до сих пор не может различить собственный голос, но кажется, всё так и должно быть. Верно? Изана смотрит на него с лёгким недоверием. Он явно думает, что дело не только в том, что Какучо лжет или что-то скрывает. Несмотря на это, губы Изаны изгибаются в настороженной улыбке. Он подтягивает рубашку, заправленную в штаны, и ловит упакованные тайяки, прежде чем они упадут на землю. — Ханеда-сан сегодня был оооочень раздраженным. Кто бы мог подумать, что он так тебя схватит — Мрачное выражение скользит по его лицу, когда он передает один тайяки Какучо, а другой открывает себе. — В следующий раз, когда мы пойдем туда вновь, мы преподаем этому ублюдку урок! — говорит Изана, идеально изображает лидера янки, приседая на корточки у стены, чтобы выглядеть более устрашающе. Каким-то образом эта имитация заставляет Какучо чувствовать себя намного легче, менее неловко и растерянно. Впечатления от Изаны как от янки были чем-то невероятно знакомым для него, наверное потому что Изана всегда так делал, чтобы показать ему, чему он научился у своего старшего брата. — Не знаю, Изана. Я думаю, Ханеда-сан присмотрится к нам и будет всегда наготове. Может быть, нам лучше есть еду из приюта... — Ни за что! Мы не можем позволить ему думать, что ему сойдёт с рук содеянное! Да он ещё и оскорбил тебя подобным образом. Разве ты не злишься на него за то, что он посмел произнести? — восклицает Изана — Разве этот ублюдок не заставил твою кровь кипеть? Кроме того! Ты же ненавидишь то дерьмо, которым нас пичкают в приюте! — Ну… да. Он заставил меня чувствовать себя несколько.. неприятно что-ли. Но ты же однажды сказал мне не беспокоиться о том, что говорят другие, кроме тебя! — говорит Какучо, наконец разворачивая свой тайяки и запихивая упаковку в карман — Кроме того, ты действительно так ненавидишь ту жратву? Изана смотрит на него осуждающим взглядом, как будто он только что совершил преступление или высшую форму измены по отношению к нему. — Хорошо... Если тебе не нравится та еда, тогда я могу просто приготовить что-нибудь для тебя! Мы должны чередовать смены в столовке, верно? Так что я просто попрошу остаться на этой должности больше, чем на месяц — задумчиво говорит Какучо. В приюте была довольно тяжёлая идея воссоздания дружбы и помощи друг другу, поэтому у каждого ребенка были свои обязанности, которые менялись каждый месяц по очереди. — Приготовить еду?? — с недоумением спрашивает Изана — Ты хоть умеешь готовить? Да это и не важно. Крутые янки не готовят. Готовить — удел стариков. Какучо открывает рот, чтобы возразить, но Изана опережает его, продолжая болтать. — Ты хоть раз видел, чтобы какие-нибудь знаменитые преступники просиживали задницы на кухне? Харумичи Буйя? Куджо? Семь? Кроме того, сядь ты уже наконец—то! Ты делаешь эту ситуацию очень странной, стоя прямо надо мною. Какучо едва уловил имена главных героев манги-янки, которые только что перечислил Изана. Конечно, янки-манга была ещё одной вещью, с которой Изана был неразлучен, поскольку его снова познакомил с ней его старший брат. Какучо быстро садится на цемент рядом с Изаной, скрестив ноги и прижавшись спиной к стене. Он подносит тайяки ко рту, чтобы откусить, но снова прерывается, потому как Изана смотрит на него так, как будто он только что оскорбил всю его жизненную мораль — учитывая его следующие слова, Какучо, вероятно так и сделал. — Какучо, нет. Не так— Изана свободной рукой, той, что не держит тайяки, хлопает себя по коленям — Вот так! Ты должен сидеть на кортанах, как я. Вот так сидят настоящие янки! Какучо вздыхает и придерживает тающую выпечку между зубами, прежде чем упереться обеими руками в землю, чтобы сесть и принять так называемую "позу настоящего янки" Изаны. — Изана, я не понимаю, это не более чем прославленный присед с к- —Шшшшшш — глаза Изаны прищуриваются, когда он наклоняется в личное пространство Какучо комичным жестом, заставляющим замолчать. Какучо закрывает рот и раздражённо выдыхает. — Теперь вернёмся к нашему разговору. Я сомневаюсь, что ты вообще умеешь готовить. Где бы ты вообще научился чему-то подобному? — спрашивает Изана, откидываясь на пятки и снова откусывая от тайяки. — Нет, я действительно умею готовить. Ну, вроде того. На самом деле моя мама разрешала мне сидеть на кухонном столе, и я смотрел, как она готовит ужин… — Какучо замечает сдержанное выражение лица, которое перетекает из ранее игривого. Дерьмо. Щекотливая тема. Сколько Какучо ещё мог напортачить за один день? Сначала магазин на углу, теперь это? Почему он такой опрометчивый? Какучо быстро отступает. — Ах... прости, Изана, я не хотел об этом говорить... Изана какое-то время вглядывается ему в глаза, прежде чем покачать головой и потереть глаза. — Нет. Все в порядке. Ты можешь поговорить об этом. Это действительно не имеет значения. Пожалуйста, продолжайте говорить. Какучо колеблется, чувство вины и смущения из-за разговора о матери сдавливает его грудь. Он пытается спасти разговор так тонко, как только может, надеясь, что Изана это не заметит. Но, зная Изану, он, вероятно, все равно замечает. — Ну, эм… моя мама готовила мисо-суп. Иногда она готовила карри. Может быть, если я действительно хорошенько подумаю, я смогу вспомнить, какие ингредиенты она использовала — Какучо знает, что это, вероятно, самая глупая вещь, которую вообще можно сказать, но если он скажет что-то настолько глупое, то, возможно, Изана найдет, на чем сосредоточиться. — Ха. Достаточно ли просто много думать? Какучо, я не думаю, что это так работает — Изана выдыхает — Впрочем, это не так важно, потому что я все равно возьму закуски из магазинчика на углу и отомщу Ханеде за твою честь. Когда он говорит это, Изана прекрасно имитирует вид и уверенность добросердечного янки, чей дорогой брат только что был обижен. — Почему мы все еще говорим о Ханеде-сане... *** Закончив перекус, они вскакивают на ноги и стряхивают воображаемую пыль со своих шорт. Внимание Какучо приковано к лицу Изаны, взгляду, спускающемуся с его шелковистых белоснежных волос, и округленным от детского жира изгибам лица. Однако есть что-то странное, что замечает Какучо. С некоторых ракурсов Изана выглядит старше, с более угловатым лицом и четкими чертами. Однако он быстро мерцает, поэтому Какучо отмахивается от него как от части своего воображения. Что он не может отбросить как часть своего воображения, так это внезапную смену погоды. Какучо ловит себя на том, что дрожит, когда температура, по-видимому, снижается. Он держит руки близко к телу и борется с холодом, который поднимает его кожу. Когда Какучо смотрит на небо, оно мутно-серое.Нигде нет ни намека на синеву, и солнце полностью скрыто. за густыми клубами облаков. — Изана. Мы должны возвращаться. Думаю, скоро пойдет дождь — произносит Какучо . Изана же смотрит вверх, следуя за взглядом собеседника. — Боже… время действительно пролетело так быстро. Океееей, тогда пошли. Два мальчика направляются в сторону приюта, минуя многоквартирные дома и магазины на углу, полицейский участок и парк. Когда они проходят мимо парка, Какучо замечает что-то, от чего его сердце на долю секунды останавливается. Когда-то здоровые, зелёные деревья, полные жизни и цвета, теперь были мертвыми и голыми, листья были разбросаны по земле и развеяны ветром. Их острые, темно-коричневые ветви тянутся к небу, как руки, с пальцами, цепляющимися за небесный рай. Они похожи на чудовищ, окруженных сброшенной кожей, которая когда-то поддерживала видимость доверенной, гордой красоты. То, как Изана стоит прямо перед таким деревом в поле зрения Какучо, вызывает у него мурашки по спине, и он быстро хватает Изану за руку. — Изана... Пожалуйста, скажи мне, что я не схожу с ума. Клянусь, с этим деревом было все в порядке ещё несколько часов назад. Изана в замешательстве хмурится. — Каку, что ты имеешь в виду? Дерево всегда было таким. Оно всегда выглядело так. Такое ощущение, что из легких выбили весь воздух. Что..? Нет. Раньше было прекрасное лето. Небо было голубое, трава зеленая, деревья живые, пели цикады. Теперь небо серое, и все мертво. И я должен просто поверить, что так было всегда? Изана кладет руку на плечо Какучо, чтобы поддержать его. Он поднимает вторую и кладет тыльную сторону ладони на лоб Какучо. Когда Изана опускает руку, на его лице появляется глубокая хмурость. — Какуче… ты уверен, что с тобой все в порядке? У тебя вроде нет жара, но с тех пор ты ведешь себя очень странно. Очень-очень странно. И я больше не могу это игнорировать. Ты никогда не игнорировал это. Ты спрашивал снова и снова, все ли со мной в порядке, потому что ты — это ты, Изана. И ты все такой же Изана рядом со мной. ...словно и не мои мысли вовсе Какучо качает головой. — Все в порядке. Правда, поверь мне. Я просто... немного смутился на мгновение. Мы все равно направляемся обратно в приют, так что я могу сразу лечь спать, как только мы туда доберемся. — Нет, идиот, ты должен поужинать. — говорит Изана лекционным тоном, обнимая его за плечи, пока они продолжают идти — Неважно, как сильно ты ненавидишь эту еду, ты все равно должен поесть! — Говорит тот, кто только что отказывался есть здешнюю пищу. *** Изана прижимает его к себе, пока болтает, без конца говоря о том, чему его брат научил его о «Образе жизни янки и Кодексе чести». Какучо просто слушает и вникает в преимущественно односторонний разговор. По какой-то причине он не хочет прерывать речь Изаны. Какучо хочет слушать Изану, и только Изана говорит. Что действительно странно, потому что Изана не собирается уходить в ближайшее время, и он не уходил из жизни Какучо на достаточно долгое время, чтобы заставить его чувствовать себя таким одиноким, просто услышав его голос. *** Когда они вдвоем наконец возвращаются обратно в приют, солнце уже почти село, а небо приобрело значительно более темный оттенок серого. Они снимают обувь и кладут ее в свои "каморки", прежде чем пойти прямо по коридору. Изана снова обнимает Какучо за плечи, и Какучо обнаруживает, что нуждается в его тепле. Они направляются в спальню, где расставлено несколько двухъярусных кроватей, и Какучо опускается на свою нижнюю, мысленно прощаясь с Изаной, чья кровать находится недалеко от его собственной. Какучо почти скучает по теплу прикосновения Изаны. Он становится на колени, чтобы перебрать свою одежду в шкафчике у кровати, и вытаскивает самый тёплый свитер, который у него есть. Какучо надевает его и усаживается на край кровати, наблюдая, как Изана ищет свои свитера среди "своих" вещей. Странно, что в общежитии так малолюдно. Обычно другие дети проводят время в общежитии ещё до ужина. Однако сегодня здесь было, может быть, всего три или четыре человека. Еще одно дополнение к странным событиям, происходящим сегодня. Прежде чем они узнают об причинах, их всех зовут в столовую на ужин. Однако Какучо тянет время, решив подождать и помочь Изане найти конкретный свитер, который он искал — свитер косой вязки того же оттенка, что и его глаза. *** Ужин на самом деле был относительно мирным. Какучо не так уж много неуместного замечает и кажется больше не о чем беспокоится. Еда была такой же безвкусной, как и обычно, а другие дети держались от них на расстоянии — как и обычно. На протяжении всей трапезы Какучо продолжал украдкой поглядывать на Изану. По какой-то причине он почувствовал потребность изучить его лицо, вырезать его в своей памяти. Это было немного странно, учитывая, что Какучо был так уверен, что Изана никуда не уйдет в ближайшее время. Как бы то ни было, было довольно приятно проводить время, просто тихонько изучая черты лица и маленькие привычки Изаны. На самом деле Изана был очень созерцательным человеком. Казалось, что всякий раз, когда он думал, что внимание Какучо не было на нем, он возвращался к своему хмурому, тихому я, который сидел так, будто у него не было компании. Как будто он совсем один. Его плечи значительно сутулились, а глаза стекленели, темнели и не мигали. Изана, кажется, заметил взгляд Какучо, потому что он выходит из своего спокойного настроения и расплывается в хитрой улыбке. В его глазах ничего, кроме озорства, и он наклоняется через стол, чтобы украсть пару овощей у Какучо. — Кажется, наш маленький Каку влюбился в меня! — пропевает Изана. Какучо сильно краснеет и опускает взгляд. — Ни в коем случае, Изана. Кроме того, я уже не маленьким, ещё с прошлого лета. И что ты делаешь с моими овощами, я думал, ты ненавидишь здешнюю еду?— слегка дуется Какучо. — Ну, ты же мой слуга, верно? Все что есть у тебя — автоматически становится моим! — пошучивает Изана — И ты милый. Я не могу удержаться от того, чтобы не подшутить над тобой, когда ты корчишь такие рожи. Румянец Какучо усиливается, и он чувствует, как горят кончики его ушей и затылок. — Я не милый, я классный! Командир отряда вашего Королевства не может быть милым — Какучо возражает. — Кто сказал, что командиры отрядов не могут быть милыми? — рассеянно говорит Изана, снова наклоняясь, чтобы украсть ещё несколько овощей — Кроме того, это наше Королевство. Так что мы можем сделать для тебя исключение. Слова Изаны заставляют Какучо на мгновение замереть. Наше королевство. Почему эти слова... несут в себе столько веса и боли? Это всего лишь два слова... и все же я чувствую, что они значат для меня все. Мысли Какучо прерывает смех Изаны. — Ты сейчас такой тихий и взволнованный, не тааак ли? От моих комплиментов ты так краснеешь? Ути боже, но все в порядке! Ты можешь просто признаться в том, что я тебе нравлюсь. Теперь Какучо не может игнорировать Изану. Изана перегнулся через стол, на его лице застенчивая улыбка. Он положил свои палочки для еды и вновь оказался в личном пространстве Какучо с единственной целью — достать его. И дело в том, что Изана был прав. Какучо понятия не имел, когда появились эти чувства. Он понятия не имел, когда начал видеть в Изане больше, чем друга, но не брата. Как будто однажды осознание того, что Изана значил для него гораздо больше, чем он мог понять, дало о себе знать и сказало ему, что это чувство было всегда. Изана был тем, кто определил цель его жизни, тем, с кем он предпочитал проводить время наедине, и тем, кому Какучо мог с уверенностью признаться, что любит. *** — Изана-чан! Пожалуйста, займи свое место! Изана слегка напрягается от пронзительного голоса сотрудницы приюта, которая только что окликнула его на глазах у всех детей в комнате. Вместо смущения Изана выглядит более чем раздраженным. Но он подчиняется и садится. Остаток ужина состоит из того, что Изана игриво стреляет в него взглядом, понимающе ухмыляясь, а Какучо яростно пытается его игнорировать. *** Дождавшись очереди в душе, два мальчика отдыхают в общежитии. Изана растянулась на верхней койке над кроватью Какучо. Это не его место, но парень, который там спит, в настоящее время дежурит на кухне, так что у Изаны есть все время, чтобы побездельничать. Изана склоняется над кроватью, свесив голову с края, так что Какучо хорошо видит, как он читает последнюю мангу «Rokudenashi Blues», которую тот тайком пронес, когда тусовался со своим братом. Какучо лежит в постели, сложив руки под головой, положив ноги на подушку. Он слушает, как Изана читает строчки в манге, и наблюдает, как выражение лица Изаны меняется, чтобы соответствовать определенным персонажам, которых он изображал. По мере того, как меняется настроение истории, гримасничающая улыбка Изаны превращается в страдальческую. — Не волнуйся, Маэда, я умру, прежде чем скажу им что-нибудь. Я должен показать им, из чего я сделан. Но... — Его голос срывается, и Какучо должен был отдать ему должное. Изана был довольно хорош в подражание. - ...Но если я действительно умру... ты сможешь...отомстить за меня вновь? Услышав эти слова, исходящие из уст Изаны, к сердцу Какучо внезапно вернулась тяжесть. Теперь казалось яснее, чем когда-либо, что определенные слова и фразы прозвучали в Какучо и полностью потрясли его до глубины души. Смерть... месть... эти слова оставили горький привкус во рту. Скрытый гнев, настолько отличающийся от печали и боли, которые он раньше чувствовал только тогда, когда это случалось. Какучо садится на колени на своем матрасе. — Изана. Эй, Изана! — Какучо тихо окликает, чтобы привлечь его внимание. Изана прекращает чтение и опускает руку с края кровати, чтобы Какучо мог ясно видеть рисунок перепуганного человека, чье лицо было скрыто под водой. — Что? — спрашивает Изана. Какучо смотрит на рисунок чуть дольше, прежде чем отвести глаза и посмотреть на Изану. — Можем ли мы прочитать что-нибудь ещё? Брови Изаны в замешательстве хмурятся. — А? Почему? Что с этим не так? — Ну… нет,все хорошо. Но мне просто хочется почитать что-нибудь более беззаботное… — медленно говорит Какучо. Изана выглядит так, будто собирается возразить или сказать что-то в саркастической манере. Но одного взгляда на лицо Какучо достаточно, чтобы он коротко кивнул, прежде чем спуститься на койку, чтобы покопаться в своих личных вещах в верхнем шкафу. Изана тщательно прячет книгу в один ряд с остальной частью своей ценной (в основном неупорядоченной и случайной) коллекции янки-манги, спрятанной под его белым зимним пальто. Подождите. Зимнее пальто? Замешательство охватывает Какучо. Было ли это ещё один пример неудачной подборки одежды? Перепутанная пора года? Например, как он знал, что раньше было лето, но к тому времени, когда солнце начинало садиться, все деревья были голыми, и не было слышно ни единого стрекотания цикад. Не было никакого разумного объяснения тому, почему Изана хранил свое зимнее пальто в верхнем шкафу своих личных вещей, чтобы он мог легко взять его, когда оно понадобится, чтобы выйти на улицу. Какучо держал рот на замке, решив не поднимать этот вопрос и не признавать его вообще. Голова Изаны выглядывает из-под его вещей, на его лице появляется возбужденная ухмылка. — Эй... Какучо. Вместо того, чтобы читать, что, если мы... — Изана осторожно достает кассетный плеер со дна ящика и выжидающе смотрит на Какучо. Глаза Какучо расширяются, и он практически выпрыгивает из постели. — Изана! — Он шепчет, но все равно слегка прикрикивает — Где ты это взял? Это был еще один запрещенный предмет, который по какой-то причине был у Изаны и который он прятал. — Мой брат дал мне его на некоторое время, чтобы послушать какую-нибудь запрещённую музыку! Но после того, как я закончил слушать все, что он мне рекомендовал, я пробрался к вещам Коямы-сан, прежде чем она ушла на день. Изана передает Какучо несколько пленок, которые он взял. Он держит одну из них двумя руками и рассматривает ее поближе, чтобы прочитать крошечные слова, написанные на краю. Там есть набор слов, которые он не может полностью разобрать, потому что они полностью написаны на ромадзи. Под ним есть подзаголовок катаканой, который гласит: デぺっしユ•モード — Наверное, это какая-то иностранная группа. Я их не узнаю. — Изана пожимает плечами, закрывает ящики и садится рядом с Какучо. — Когда погаснет свет, мы сможем прокрасться в парк и послушать несколько песен, чтобы нас не поймали. — усмехается Изана. Какучо не боится нарушать правила, пока рядом Изана, поэтому он кивает в знак согласия и показывает взволнованную улыбку. Два мальчика проводят остаток часа, разговаривая и планируя детали своего будущего королевства. *** Какучо наблюдает из-под своих толстых простыней, как остальные мальчики входят в комнату и забираются в кровати. Сотрудница приюта объявляет об выключении света и тихо желает детям спокойной ночи, прежде чем выключить свет и беззвучно закрыть за собой дверь. Какучо остаётся под одеялом ещё несколько минут и не двигается, пока не видит Изану напротив себя, немного двигающегося и медленно вылезающего из постели. Изана натягивает свое зимнее пальто, которое он спрятал под одеялом до того, как вошла сотрудница, чтобы проверить их. Какучо следует его примеру, двигаясь осторожно, чтобы не издать ни звука. Он надевает собственное пальто и следует за Изаной, на цыпочках пробираясь вдоль ряда кроватей. Изана открывает дверь и выглядывает, прислушиваясь к любому движению в холле. Когда он ничего не замечает, он толкает дверь шире и держит её открытой, чтобы они вдвоем могли выйти в коридор. Изана медленно, тихо закрывает дверь с почти беззвучным щелчком, и они вдвоем начинают пробираться к задней части здания. Свет в основном выключен, и Какучо едва может что-либо разглядеть, кроме Изаны, который идёт рядом с ним. Есть ощущение комфорта, когда чувствуешь тепло тела Изаны на своей правой руке. Он наклоняется ближе. *** Когда они, наконец, достигают задней части, их встречает порыв прохладного ветра. Изана обращается с входной дверью с такой же осторожностью, как и с дверью из общежития, а Какучо стоит в стороне, пиная пыль на земле. Было приятно, наконец, передвигаться на свободе после того, как ходили на цыпочках и пытались вести себя тихо на пути к выходу. — Побежали в парк! — говорит Изана чуть ниже шепота. *** Двое мальчишек бегут так быстро, как только могут нести их ноги, размахивая руками в безумном камбале по бокам. Они вдыхают резкий, холодный воздух, который щиплет кожу, обжигает лёгкие. Тем не менее, все, что они делают, это смеются, потому что это так освобождает, чувствуя себя единственными людьми на земле. Это так удивительно, чувствовать такой контроль над временем, которое обычно грозило выскользнуть из пальцев. *** Какучо выигрывает гонку, но всего на несколько секунд. Его ноги чуть подкосились, и он почти споткнулся о землю, заставляя себя полностью и внезапно остановиться. Руки на коленях и тяжело дыша, он оборачивается, чтобы посмотреть на Изану, который только что вошёл на детскую площадку. — Если бы у тебя не было… не было… этих пару сантиметров роста — Изана хрипит, задыхаясь — Я бы… я бы выиграл. Пара падает на качели, переводя дыхание и возвращаясь в свое обычное состояние. Руки Какучо скользят вниз по металлическим цепям качелей, когда он откидывается назад и отталкивается от земли, чтобы раскачаться. Пока он это делает, Изана вытаскивает из кармана кассетный плеер. С того места, где он сидит, Какучо не может разобрать, что Изана делает с кассетным плеером, но когда он, наконец, поднимает глаза, Какучо резко прекращает раскачиваться и стабилизируется. — Возьми — говорит Изана, расстягивая наушники между ними двумя. Какучо наклоняется, чтобы встретить его на полпути, но Изана тут же притягивает его ближе, удивляя его и заставая врасплох. — Если ты будешь сидеть так далеко, ты не сможешь услышать музыку, Каку — говорит Изана тихим голосом. Какучо кивает и смягчается от тепла и близости Изаны. Их головы сталкиваются, наушники были между ними двумя. Когда Какучо смотрит на Изану, он замечает, что у мальчика закрыты глаза, как будто он пытается впитать музыку, пытается прочувствовать ее полностью. Так он ангельски выглядит. Сидит там, мирное спокойствие на его лице. Нет ни единого следа боли, шрама, морщинистого хмурого взгляда или клейма вины и позора. Бледная белизна его волос, кажется, светится в приглушенном лунном свете, и Какучо ловит себя на том, что сосредотачивается на густых ресницах Изаны. Густые и белые, как волосы на голове, словно к ресницам прилип слой зимнего снега. Ресницы Изаны на мгновение трепещут, и Какучо тоже быстро закрывает глаза, опасаясь, что Изана, возможно, открыл глаза и увидел, как он внимательно смотрит. Закрыв глаза, Какучо встречает кромешная тьма и иллюзия широкого пустого пространства в холодной темной комнате. Отсутствие жизни и тепла в его видении почти нервирует. Оно гнетет в нем безошибочное чувство одиночества и сожаления, рожденное из семени чего-то более темного. Если бы не Изана рядом с ним, Какучо мог бы подумать, что он застрял на дне забытого колодца, скрытый глубоко в лесу, который олицетворял собой все, что пошло не так в его жизни. В этот момент ему показалось, что он был на грани прозрения. Он все ближе и ближе подходил к ответу, почему все так запуталось, почему он испытывает необъяснимое горе. Почему его сердце было плотно сжато в кулаке, что причиняло ему больше боли, чем его молодое тело могло выдержать. Отключив свои мысли, Какучо заставляет себя слушать песню, чтобы отвлечься. Это идеальная песня для отвлечения внимания. Он громкий и злой, брутальный и энергичный. Какучо улавливает скрытое презрение в голосе певца, который звучит почти как крик неповиновения буре. Этот голос почти подавляется сильной, страстной гитарой и ударными, но голос остается энергичным. Какучо не очень понимает слова. Для него они кажутся случайными мыслями и описаниями, но то, как певец их произносит, звучит так, будто в словах есть нечто большее. Когда песня подходит к концу, Какучо открывает глаза и обнаруживает, что Изана пристально смотрит ему в лицо. Его щеки горят под взглядом Изаны, и Какучо ловит себя на том, что от смущения почесывает затылок. — Что ты думаешь? — спрашивает Изана, все ещё внимательно глядя на него лиловыми глазами. — Ну, мне очень понравилось. Особенно начало — начинает Какучо —Это действительно странно, потому что это звучит… очень зло и больно одновременно. По крайней мере, для меня — Какучо быстро добавляет. Он хмурится, вспоминая текст — Хотя я действительно не понял.. — Слов песни? — спрашивает Изана. Какучо кивает. — Для меня они не имели никакого смысла. Что он вообще имеет в виду под "рукой бога, разнощащей розовый"? — Его лицо сморщивается, имитируя растерянность, которую он испытал. — Я тоже не очень понимаю — признается Изана — Шиничиро только сказал мне, что это взято из действительно хорошего фильма о янки, который только что вышел. — О... В этот момент Какучо почувствовал, что все должен делать с Изаной. Как будто он должен был испытать все с ним и для него. Как будто этот миг, если он будет потрачен впустую, уже никогда не вернуть, и он ужасно пожалеет об этом, если просто будет сидеть и смотреть. — Тогда мы должны посмотреть его как-нибудь. — тихо говорит Какучо. На лице Изаны появляется улыбка. — Конечно, посмотрим. Само собой разумеется, что нам придется посмотреть его вместе… но пока давайте просто продолжим слушать песни. *** По мере того, как ночь становилась сильнее, а воздух становился холоднее, ветер свистел в деревьях, два мальчика прижимались друг к другу на качелях, соприкасаясь головами, делясь теплом и комфортом. И на мгновение все было прекрасно. В мире не было ничего, что Какучо хотелось бы изменить. *** С отголосками последней песни, все ещё застрявшей в его голове, Какучо отклоняется от Изаны, сразу же соскучившись по его теплу. Он не хочет отрываться, но это заставляет его волноваться, думая о реакции Изаны, когда он не отступает после того, как заканчивается последняя песня на пленке. — У тебя есть какие нибудь идеи или пожелания, на счёт того чем мы можем сейчас заняться? — спрашивает Изана, засовывая кассетный плеер в зимнее пальто. Какучо пожимает плечами. — Я не знаю Изану, решать тебе Он легко опускает ноги на землю и поднимает пыль, когда раскачивается назад и позволяет себе падать взад-вперед, чувствуя ветерок дующий в лицо. Какучо чувствует на себе взгляд Изаны, но не смотрит в ответ. Просто что-то настолько ошеломляющее в этой ночи. И теперь Какучо боялся, что все ближе и ближе конец. — Может быть, тогда нам стоит вернуться. Ты же весь день плохо себя чувствуешь, верно? — Изана, наконец отвечает ему через некоторое время. Нет. Быстро. Скажи ему, что хочешь остаться. Скажи ему, что хочешь проводить с ним больше времени. Скажи, что не хочешь, чтобы эта ночь заканчивалась. Сделай это до того, как это произойдет. Мысли Какучо нападают на него одна за другой, и в панике он быстро останавливается в качелях и хватается за цепь качелей Изаны. — Нет… эээ... Давай ещё немного здесь побудем. Глаза Изаны кажется полны сомнения, слегка растерянны и с лёгким оттенком беспокойства. — Пожалуйста — добавляет Какучо, к есу большому удивлению, голос надломился. Изана разразился хохотом, откинув голову назад и издав серию громких сдавленных звуков. — Всегда есть завтра, Какучо. Но если ты так хочешь побыть здесь немного подольше, я думаю, мы можем. — говорит Изана, все ещё пытаясь восстановить контроль над своим самообладанием. Какучо расслабляется и опускает плечи, которые, как он и не подозревал, напряглись. Убедись, что ты не пожалеешь об этом моменте. Так говорит ему внутренний голос. И это звучит так тревожно, странно и слегка зловеще. Но он игнорирует его и вместо этого решает в тысячный раз за день изучить лицо Изаны. Боже, иногда Изана действительно выглядела как снежный ангел. Однако, когда Какучо пригляделся, он понял, что густые ресницы, которые он когда-то сравнивал с цепляющимися за снежинки, на самом деле содержали в себе некоторую правду. Потому что, когда он присмотрелся, крошечные хлопья снега, похожие на белую пыль в воздухе, порхали в воздухе и падали на лицо Изаны. Шел снег. *** Изана в восторге спрыгивает с качелей, когда ощущает лёгкие поцелуи снега. Он вертится и прыгает как в сумасшедший, раскинув руки, словно надеясь собрать каждую крошку в свои теплые объятия. Изана усаживается на землю, где только что начали скапливаться хлопья снега. Его ноги вытянуты перед собой, а руки назад. Его лицо и этот нежно-лиловый взгляд обращены к небу. Выражение его лица — Боже, оно выражало обволакивающее эйфорическое спокойствие. Визуал перед ним трогает Какучо где-то внутри.Делается неудобным, потому что кажется таким знакомым и меланхоличным. Я никогда не оставлю тебя одного. Это все, что звенит у него в голове, и это обещание, которое Какучо клянётся держать до самого конца. Конца? Наступит ли когда нибудь этот конец? Какучо встаёт с качелей и подходит к лежащему на земле Изане. Он присаживается на корточки и протягивает Изане руку. Ресницы Изаны трепещут, когда он фокусирует взгляд на Какучо, слегка хмурясь, когда он привыкает к образу Какучо, склонившегося над ним в темноте ночи. — Что? — спрашивает Какучо — Почему ты выглядишь таким... изумлённый что-ли? Изана хватает его за руку и подтягивается. — Я думал, ты хочешь остаться подольше. — Да. Но тебе станет плохо, если ты так и продолжишь лежать на земле, пока идёт снег. — Откуда тебе вообще знать… — фыркает Изана, но все равно встает и отряхивается. — Если ты собираешься захватить мир, королевские дороги должны быть в отличном состоянии — начинает читать ему лекции Какучо — Чем ты здоровее, тем быстрее ты сможешь сформировать свое королевство. Губы Изаны шевелятся так тонко, и он бормочет единственное слово невероятно тихо, что Какучо едва слышит ответ Изаны. Тем не менее, это ответ, который снова заставляет сердце Какучо сжаться. — Наше. Это "наша" эпоха. *** Внезапно кажется, что все рушится. Той ночью. Пристань Йокогамы. Жестокие драки и крики агрессии. Рваные мундиры красно-черного цвета. Рябь, оглушающие выстрелы и окровавленный цемент. Жестокий, прекрасный снегопад, завершивший ночь, ознаменовавший конец честолюбивой детской мечты. Осознание Какучо того, что Изаны здесь быть не должно, сразу же приземлило его. Его глаза цепляются за мальчика перед ним, который больше никогда не будет прежним, не будет тем, кем был в его воспоминаниях. Почти на голову ниже Изана выглядит точно так же, как и в последний раз, когда Какучо видел его. И не только Изана изменился. Это окружающая атмосфера. Их больше нет в парке детства у приюта. Вместо этого они стоят одни, только вдвоем, посреди пристани. Их окружают грузовые ящики и высокие подъемные краны, и Какучо едва различает светящиеся в небе линии города Йокогамы. *** — Изана… — слова Какучо застревают где-то в горле, и его голос срывается. Он делает все, что в его силах, чтобы не заплакать. Видеть Изану прямо сейчас, такого же молодого и очень даже живого — это как удар под дых. Он стоит там, казалось бы, совершенно равнодушным. Улыбка на его лице отражает ту, которая была у него, когда они вдвоем согласились бороться за свою мечту о Tenjiku в детстве. Какучо не может сдвинуться с места, он застыл на месте и, честно говоря, не знает, что теперь делать. Поэтому вместо этого он поддается дрожи в ногах и падает на колени. Тревога появляется на лице Изаны, когда он быстро движется вперёд, чтобы немедленно встать рядом с Какучо. Это...так странно видеть Изану таким живым и здоровым. Изана приседает и кладет руки на плечи Какучо, его лицо изображает беспокойство. — Хэй, Какучо. Хэээй — Изана пытается привлечь к себе его внимание, который так непреклонно смотрит куда угодно, только не на него. — Какучо. Что случилось? — говорит Изана очень деликатным голосом. Очевидная теплота рук Изаны на его плечах вызывает слезы на глазах Какучо, и его лицо превращается в мокрое, блестящее месиво, прежде чем он это осознает. Полоски соли спускаются к его губам, вниз по подбородку, и Изана нежно вытирает их рукой. Какучо знает, что сейчас он не может смотреть на Изану. Он никак не может не разрыдаться. Поэтому вместо этого Какучо позволяет Изане обнять его, притянуть к теплу в груди, где Какучо не чувствует ни единого удара сердца. — Я-я..Изана… — заикается Какучо, голос пытается оставаться ровным и безразличным. Однако у него болит горло, когда он пытается удержаться от того, чтобы еще больше не погрузиться в глубины разбитого сердца. Он понятия не имеет, что сказать, и все же есть миллион вещей, которые он хочет произнести в слух. Например, что он не смог защитить его, несмотря на то, что это была его задача номер один. Или нарушенное обещание, которое он так не выполнил, когда очнулся один в больничной палате. Сокрушительное отчаяние, которое он испытал, когда понял, что выжил, а Изана нет. Он даже не может заставить себя сказать хоть слово о своей жизни за последние несколько лет. Бонтен и их истинная эра жестокости, которая и близко не соответствовала тому, что он и Изана планировали в детстве. Вместо этого из его рта вылетают только четыре слова. И этих четырех слов достаточно, чтобы подвести итог всему. — Я скучаю по тебе. — Я знаю. И ответ Изаны, возможно, был последним гвоздем в крышку гроба, потому что признание чувств Какучо окончательно превращает его в рыдающее месиво. Какучо плачет сильнее, чем когда-либо за последние двенадцать лет. Честно говоря, он чувствует себя хорошо. Такое ощущение, что он сдерживал все это отчаяние, все эти слезы целое десятилетие, а теперь в этот момент выплеснул все это наружу. Ничто не было более облегчающим и болезненным, чем эти слезы. *** Двое молодых людей остаются в такой позе некоторое время. Какучо не хочет двигаться или вырываться из рук Изаны. Он не верит, что снова не расплачется из-за отсутствия тепла Изаны. — Изана… я… мне просто… так много нужно тебе сказать. Я не могу собраться с мыслями. — говорит Какучо, все еще ошеломленный. — Тогда не думай и ничего не говори — Изана отвечает.И Какучо чувствует,его дыхание рядом с его ухом — Разве этого недостаточно? Какучо лишь утвердительно кивает. Но пока он это делает, в его животе образуется тревожная ямка, которую Какучо не может игнорировать. Есть ещё слова, которые он должен сказать Изане, чувства, о которых ему нужно, чтобы Изана знал. Если Какучо не заговорит сейчас, он упустит свой шанс и проснется с горьким жгучим чувством сожаления. — Я никогда не говорил тебе этого раньше… — начинает он все ещё дрожащим голосом. Изана проводит кругами по его спине и гладит волосы, побуждая продолжать. — По какой-то причине меня всегда что-то удерживало — Какучо продолжает — Я не знаю, что это было. Может быть, я боялся, что ты оставишь меня одного. Может быть, я думал, что тебя слишком мало или что-то в этом роде — Болезненный смех вырывается из горла Какучо. — Я был настолько глуп, что думал, что ты когда-нибудь сделаешь что-то подобное со мной. Особенно, когда ты годами был рядом со мной и следил за тем, чтобы я никогда… — Какучо задыхается — Убедиться, что я никогда не чувствовал такого одиночества, как ты. ... —Прости меня за то, что я никогда не осознавал, как много я для тебя значу. За то, что превратила нашу детскую мечту в жесткое соревнование, чтобы увидеть, как быстро я могу сделать тебя королем. Потому что для меня ты больше, чем король. Больше, чем имя на улицах, которое вселяет страх в других людей. Более чем брутальный боец ​​с наследием. Больше, чем Tenjiku. Для меня ты Курокава Изана, который любит меня смешить. Изана, который крадет для нас закуски из магазинчиков на углу и держит меня за руку, когда я плохо себя чувствую. Ты тот, кому я посвятил свою жизнь, тот, за кого я сказал, что готов умереть.Для меня ты Курокава Изана, которого я люблю безо всякой причины. — Какучо слегка выдыхает. Чувствуя, как руки Изаны перестают ласкать его, Какучо находит в себе силы, чтобы, наконец, поднять голову и посмотреть на Изану. Вблизи на лице Изаны, теперь заплаканном и явно чуть злым, по-прежнему не было никаких изъянов, которые Какучо мог бы найти. — Изана, моя жизнь всегда была в твоих руках. Когда ты покинул меня, ты забрал с собой частичку меня. Так что в самых глубоких уголках моего сердца есть чувство, из-за которого я не могу простить себя.Когда я... позволил тебе умереть одному Руки Изаны медленно поднимаются, чтобы обхватить лицо Какучо, деликатно удерживая его, совсем не похоже на жестокую личность, которую он создал для себя. Изана прижимает лицо Какучо ближе и наклоняется, чтобы нежно поцеловать его в висок, мягко касаясь губами лба Какучо. Когда он откидывается назад, на его лице запечатлевается грустная улыбка, а губы слабо изгибаются. — Я не умер один, Какучо. Ты был рядом со мной все это время. И даже сейчас я все ещё с тобой. Губы Какучо дрожат, когда он яростно пытается вытереть слезы, но Изана опережает его, смахивая потеки. Какучо опирается на прикосновения Изаны, так что кончики пальцев Изаны прижимаются к его щекам. Какучо нравится ощущение, когда руки Изаны прижимаются к его плоти. Это то, чего Какучо не хватало последние двенадцать лет. Двенадцать лет скитаний, задаваясь вопросом, какое, черт возьми, его место в мире. Потерянный и одинокий, заставляющий себя нести бремя одиночества, которое Изана, возможно, чувствовал в какой-то из моментов жизни. Какучо находился в колее, которая постоянно винила его за то, что он жил эгоизмом забывая своих родителей и своего Изану. Винила его в том, что он не отомстил, несмотря на то, что возможность сделать это была потеряна ещё в момент смерти Кисаки Тетты. Теперь все, что Какучо чувствовал, было чувство дома. Для него не имело значения, что эта ебанутая иллюзия давала ему чувство ложной надежды. Что действительно имело значение, так это то, что эта иллюзия давала ему возможность согреться в тепле рук Изаны. *** — Какучо, нам пора домой — Изана мычит рядом с его ухом. Хватка Какучо на Изане усиливается, и он подчиняется, вставая вместе с Изаной. Они — в полнейшом беспорядке этого мира.В эмоциональном и физическом. Их руки переплелись друг с другом, не желая отпускать друг друга. Однако Какучо также знает, что он так и не смог отпустить воспоминания об Изане. *** Когда они медленно шли по улице,а ноги вели их домой, их мысли были затуманены ничем иным, как опьяняющей нежностью и привязанностью, которые они испытывали друг к другу. Нет ничего более непоколебимого и нерушимого, чем невыразимая словами преданность Какучо Изане. Не важно,что будет дальше. Это было то, что Какучо знал всегда, но теперь оно стало светить еще яснее. Кругом хрупкие кристаллы продолжали порхать в атмосфере, сталкиваясь и танцуя, создавая блеск на асфальте. В нежном снегопаде было что-то меланхоличное, но в то же время он казался таким чистым и невинным. Это было похоже на возвращение к наивности раннего детства и обширному будущему вечной любви. *** Когда двое молодых людей завернули за последний угол, они снова оказались перед приютом. Снег прилипал к земле, наваливаясь в несколько слоев, и цеплялся за ветки деревьев, окрашивая их в белый цвет. Взявшись за руки, они прошли внутрь, все еще цепляясь друг за друга в поисках тепла и комфорта, пока шли по пустому коридору. Их шаги были приглушенными, мягкими звуками, которые редко отзывались эхом при каждом шаге. Когда они вернулись в свою спальню, ни один из них не хотел отпускать другого, поэтому они, естественно, решили залезть на кровать Изаны. Она была слишком узкой и маленькой для двух молодых людей, но им удалось поместиться на ней. Когда Изана переплетает свои ноги с ногами Какучо, он сгибается ближе, чтобы зарыться лицом в грудь Какучо. Руки Какучо запутались в волосах Изаны, перебирая пальцами каждую прядь. Момент — неопределимый ничем, если не интимный. Однако, как и все вещи, момент должен был подойти к концу. Изана поднимает голову, передвигаясь так, чтобы ясно видеть лицо Какучо в темноте. — Тебе пора отдохнуть, Какучо. Страх снова зарождается в груди Какучо, потому что он знает, что произойдет, когда он, наконец, закроет глаза. Он боится подтверждения того, о чём уже знает. *** — Изана, я не хочу просыпаться — Какучо вздыхает. Он чувствует, как руки Изаны обвивают его крепким объятием, ладошки водят кругами по его спине. Какучо думает, что это забавно,ведь так обычно он утешал Изану, когда ему было плохо. Теперь Изана делал это для него. — Я не говорил тебе просыпаться, я говорил тебе ложиться спать и отдыхать. Кроме того, ты не можешь спать вечно. На следующее утро, если ты не проснешься, ты не думаешь, что я буду грустить? — бормочет Изана — Если бы ты никогда не проснулся от своего сна, я был бы одинок, всегда одинок, и ты тоже… — Изана, я хочу остаться с тобой навсегда в этом сне. В реальном мире ты тот, кто никогда не просыпался. Так что, пожалуйста, позволь мне остаться —Какучо не знает, почему он чувствует себя таким слабым и бессильным, почему он продолжает плакать снова и снова.Из раза в раз. — Каку, почему ты плачешь? — произносит Изана тоном приглушенной тревоги. Рука Изаны снова ложится на лицо плачущего маленького мальчика, подушечки его пальцев проводят по щекам Какучо, вытирая слезы. — Пожалуйста, позволь мне обнять тебя еще раз, прежде чем ты исчезнешь. — шепчет Какучо. — Я не исчезну, Какучо — говорит Изана, и его лицо расплывается в ласковой улыбке, переполненной искренностью — Я буду с тобой в твоём сердце. Я буду здесь, когда ты проснешься. И я никогда не оставлю тебя одного. Так что, пожалуйста. Не грусти. *** С этими словами мир Какучо разрывается в клочья, распродается на куски и сотрясается от знакомого безумия. Эти слова были не совсем прощанием, но в следующий раз, когда Какучо открывает глаза, он уже один в постели, протягивая руки к невидимому телу, лежащему рядом с ним. Когда Какучо снова закрывает глаза, он сворачивается в клубок, чувствуя, как призрачные прикосновения Изаны слегка скользят по его коже. Пустое пространство рядом с ним кажется таким же холодным и пустым, как и его сердце.