Фотография

      Эта ночь в Неаполе выдалась беспокойной. Было тихо и до жути, заполняющей все тело, темно. Луну, до этого момента одиноко светившую на небосводе, постепенно заволакивали тяжкие свинцовые тучи, касаясь своей дымчатой массой и скрывая ее от посторонних глаз случайных наблюдателей. Кажется, это происходит слишком быстро, ведь вскоре она и вовсе скрывается из виду, оставляя после себя только зияющую черную пустоту. Не спасали даже фонарные столбы, что служили одним единственным источником света в этом непроглядном мраке. Еще чуть-чуть и их тоже должна была проглотить тьма, сочащаяся из всех углов. Здесь было бесшумно. Ни одного прохожего, что прошел бы по улице и развеял эту странную угнетенность. Кажется, улица и вовсе была скрыта под куполом, не пускающего никого, кто здесь не жил. Можно было услышать, разве что, как одна из бездомных кошек, ошивающаяся в этом районе, что-то мякнув, перепрыгнет с одного мусорного бака на другой, разворашивая застоявшуюся тишину.       Словно в продолжение, где-то вдалеке слышатся одинокие раскаты грома, приближающиеся все быстрее и быстрее до их одинокой улицы. Они проносятся здесь мощной грозовой колесницей, разверзая под своими колесами землю. Глубокий и громкий звук пугает, не знаешь, чего стоит ожидать, хочется закрыть уши и спрятаться где-то, пережидая эти острые ощущения. Внезапно опустившиеся затишье и мрак приобретают здравый смысл и больше не кажутся настолько страшными, чтобы желать поскорее избавиться от них. Вскоре мелкие капли дождя начинают монотонно стучать по стеклу, заливая помутневшую прозрачную поверхность и искажая пространство снаружи, интенсивно ускоряясь. Здесь было холодно, отопление еще не включили, а одеяло было слишком далеко. Опасно было вставать сейчас. Оставалось только обхватывать себя руками, ладонями быстро растирая похолодевшую кожу в надежде, что это сможет помочь от нежелательного обморожения.       Трудно было представить, сколько людей сейчас находилось в их доме, провожая очередной тяжелый день. Обычная многоэтажка в обычном спальном районе, не представляющая из себя абсолютно никакой значимости. Таких в Неаполе было сотни и тысячи, что уж говорить о самой Италии в целом. Наверное, всех здешних обитателей объединяло не только соседство с другими жителями этого дома, но чувства и эмоции, что присутствовали и переполняли каждого человека здесь. Все были занятыми своими делами: кто-то сейчас наверняка смотрел свою любимую телепередачу, попутно гладя кота, что устроился на коленях, а кто-то вовсю занимался готовкой ужина для припозднившихся домочадцев. Из-за мыслей о горячей еде и аромату, что она должна источать, голодное сознание слегка успокаивается, накормленное фантомной пищей, а рот заполняет слюна, оповещающая о том, что пора бы уже и поесть. Скорее всего, кто-то в это время и ел, пробуя что-то новое и хваля горделивого повара. Каждый был увлечен чем-то своим и до остальных никому не было дела, что уж говорить о тех, кто жил за дверьми других квартир и о чьих существованиях никто и не догадывался, не увидь ты их воочию.       Джорно Джованна чувствовал себя брошенным. Оставленным на произвол судьбы в этом загнивающем мире, не представляющего для мальчика ничего оптимистичного и хорошего. Вокруг него ежедневно сновало тысяча людей, начиная от одноклассников в школе и заканчивая обычными прохожими, что по большему счету даже не обращали на него внимания. Идя улицами и переулками, путаясь и теряясь в длинных подолах пальто людей, его никто не замечал, превращая его во что-то на подобии тени. Джорно чувствовал себя одиноким. Вокруг было столько всего, мир не стоял на месте, а время неслось с бешеной скоростью, но Джорно всегда был один, словно поодаль ото всех. Матери не было до него дела, сколько бы раз он ни пытался обнять ее, обвивая детскими руками тонкую шею и вдыхая родной запах, перемешанный с духами, чтобы почувствовать себя значимым. Кажется, она толком и не любила его вовсе, оттого и всякий раз, стоило ему потянуться к ней, избегала такого нужного сейчас телесного контакта, отзывая куда-то подальше. Ей было не до Джорно — у нее жизнь бурлит, каждый день что-то новое. Зачем ей возиться с маленьким мальчишкой, который только и умеет, что мешаться под ногами? А мыслей о проявлении симпатии к отчиму у Джованны даже не появлялось. Разум отвергал их, напоминая еще не успевшими сойти болезненными синяками, что со временем приобретали желтоватый оттенок. Джорно был согласен, ему и самому не хотелось. Он не знал, что такое родительская любовь.       Поэтому он и сидел сейчас один в своей комнате, в одной из тысячи этого многоквартирного дома, боясь и шевельнуться. Ему не нравилось здесь, не нравилось чувствовать это сковывающее чувство страха, сжимающее руки и ноги и обездвиживая. Забившись в угол, он хоть немного чувствовал себя в безопасности, хоть это состояние и граничило с призрачностью. Настолько хрупкое что, сделай он хоть одно незаметное движение, оно тот час же растворится в воздухе. Он боялся темноты, что царила в комнате. Она пугала своей неизведанностью, Джорно боялся того, что пряталось в ней, глядя на него своими огромными глазами и выжидая подходящего момента, чтобы напасть и затянуть в пучину за ногу. Все в комнате было враждебно, все разило опасностью. Брошенная на стуле одежда принимала форму какого-то невообразимого чудища с заостренными ушами кверху, ковер на полу напоминал какого-то мохнатого монстра, а тени в углах извивались и скользили, пугая мальчика еще больше.       Хоть и маленького возраста, он все же понимал, что плакать было бессмысленно. Сколько бы слез он сейчас ни вылил, сколько бы раз в панике ни вскочил на ноги, готовый бежать в коридор, это ему бы все равно не помогло, Джорно уже проходил это раньше, ничем толковым это не закончилось. Поэтому ему и оставалось сидеть здесь, в тишине, переживая свою личную пытку и смиренно выжидая до утра. Он крепче обхватывает себя руками, плотнее забивается в угол и зажмуривается, опасаясь того, что с минуты на минуту до него может дотронуться чья-то костлявая лапа. Открывай или закрывай он глаза — разницы никакой, темно было в любом случае. У него не было никого, к кому бы он мог сейчас пойти и, прижавшись, рассказать о своих опасениях. Как бы он хотел, чтобы его заверили в беспочвенности его переживаний, показали, что в комнате никого нет и, сжалившись, оставили спать рядом. Матери не было, она снова ушла куда-то, но Джорно привык не рассчитывать на нее. И если ее не было, единственным, кто еще из взрослых находился в доме, был отчим, преспокойно сидящий сейчас на кухне. Идти к нему мальчику совсем не хотелось.       Он морщит нос, когда чувствует, как желудок урчит, сводясь от спазма. Джованна с сожалением выдыхает, когда понимает, что ему все-таки придется зайти на кухню, не дождавшись появления матери. В присутствии жены отчим был шелковым, Джорно иногда и сам удивлялся тому, что это один и тот же человек. Ведь стоило дверью за ней захлопнуться, былой доброжелательности он в нем более не чувствовал. Он часто мог накричать и поднять руку на него, не испытывая при этом никаких угрызений совести. Джорно его не понимал, хоть и вечно пытался предугадать его действия, узнать, о чем он думает. Он подолгу мог стоять и разглядывать его, отчего отчим закипал еще больше, раздраженный таким поведением своего пасынка. Ссадины на ногах еще не сошли, они побаливали и ежедневно напоминали мальчику о том, в каком мире он живет. Странно, но по отношению к ним он ничего не чувствовал.       Он аккуратно приподнимается, быстро окидывая взглядом комнату. Никого. Он все еще стоял, окруженный темнотой, но, не обнаружив ничего страшного, его настрой заметно приподнимается, отчего он сжимает ладони, гордый собой. Не забоялся ведь. Он вытягивает руки перед собой, чтобы, наткнувшись на что-то, предотвратить падение. К счастью, у него не входило в привычку разбрасывать свои вещи, оттого пол был достаточно чистым, к тому же, эту комнату он знал хорошо, чтобы вписаться в нежелательные предметы мебели по типу стула или стола. Семимильными шагами пробираясь к двери, мальчик не переставал убеждать себя, что все нормально. Что ничего страшного в темноте не было и в помине, а он просто испугался, вот и напридумывал себе всякого. Свыкнувшись с этой мыслью, он даже начинает верить ей. Выйдя из темной комнаты, на секунду он чувствует облегчение из-за льющегося с кухни света. Хотя не было бы у него желания есть, он бы предпочел остаться у себя до самого утра.       Коридор встречает маленького Джорно сквозняком и холодом, что простирался по деревянному скрипучему полу и холодил босые ноги. Он трет ее одна об другую, чтобы хоть как-то сохранить оставшиеся частички тепла, что вышли с ним из его комнаты. Ничего страшного, думается ему, как только он возьмет себе пару хлебных булочек, что всегда красовались в центре стола, он сразу же поспешит к себе, чтобы завернуться в одеяло на своей холодной кровати и поскорее заснуть, дожидаясь завтра. Для Джованны коридор кажется до невозможности длинным. С каждым сделанным шагом он все удлинялся, а заветная дверь, ведущая на кухню, все отдалялась. Он словно оказывается в ловушке, ведь, как бы быстро он ни начал идти, как бы сильно ни желал достичь своей цели, он будет все дальше и дальше, пока не окажется настолько далеко, что просто потеряет дверь из виду. Джорно унимает участившееся дыхание, мотнув головой. Это просто его разыгравшееся воображение играет с ним злые шутки.       Глаза слепит от яркого света от одиноко висящей в центре трескучей лампы, когда он показывается на пороге кухни. Он не спешит с действиями, так и остается стоять там, вцепившись пальцами в дверной проем и выглядывая из-за него. Здесь нет той темноты, которая была в его комнате и коридоре, тут на всю работает телевизор, транслируя один из бесчисленных футбольных матчей, а где-то в глубине комнаты кипит кастрюля. Джорно не знает, что там, но поесть он бы сейчас не отказался, а услужливая фантазия любезно вырисовывает ему вареную картошку или куриную голень. Отчим сидит за столом, с усердием пересчитывая деньги. Кажется, он явно был чем-то недоволен. Пальцы сжимали тонкие купюры все сильнее, а между бровей залегла глубокая морщина. Джорно умел наблюдать и понимать то, что было невдомек остальным его ровесникам, оттого он и предпочитал лишний раз его не трогать. Он был настолько увлечен чем-то своим, что даже и не заметил мальчика, что вот уже несколько минут стоял и просто смотрел на него. Чуть поодаль от него, на столе, как раз-таки и стояла та самая заветная корзинка с хлебными булочками, одну из которых Джованна намеревался взять.       — Чего тебе?! — мужчина вдруг оживает, разрезая пространство своим грубым голосом и бросая недовольный взгляд на мрачного Джорно.       Джорно не спешит с ответом, только смотрит на отчима своими большими глазами, в которых толком ничего не прочитать. Ему ведь просто хочется поесть, зачем он должен объяснять причину своего нахождения здесь? Он все равно никому не мешает. Во всяком случае, к такому отношению к себе он уже давно привык, было сложно представить, что с ним могут обходиться по-другому, будь то дети с улицы или здесь, у себя дома. Не желая лезть на рожон и раздражать кипящего отчима еще больше, он отводит от него взгляд и медленно переводит его на хлеб, давая понять истинную причину того, зачем он сюда пришел. Кажется, отчим успокаивается, сужая глаза и наблюдая за ним исподлобья. Джорно же тем временем делает первый шаг по направлению к столу, не спеша семеня к корзинке.       — Черт, а языка у тебя своего нет?! — спокойный настрой Джорно, которым он пытался заразить и мужчину, кажется, на того не действует. Видимо, он еще больше распаляет его, отчего он резко поднимается, отбрасывая стул в сторону и двигаясь на Джованну, отчего мальчик от неожиданности отшатывается назад. — Поганый мальчишка!       Ну вот, теперь он в край озверел. Джорно чувствовал это по тому, как сильно напряглось его тело и сжались кулаки, вырисовывая вздувшиеся вены на коже. Он стоял всего-навсего в каких-то жалких метрах от него, раздраженно втягивая воздух носом и давящий на него лишь одним своим присутствием. Когда тот делает шаг вперед по направлению к нему, мальчик инстинктивно подносит руки к лицу, закрывая его от возможных побоев. Он знал, что сейчас должно будет произойти, но уже не чувствовал страха, как в самом начале, когда они с матерью переехали жить в это ставшее для мальчика тюрьмой место. Он даже привык к этому, больше не чувствуя ничего, кроме зияющей пустоты в грудной клетке. Значит, так и надо было. Терпя издевательства, он даже сам начинал верить, что другого выбора у него не было.       — Только и умеешь, что молчать и смотреть на меня, вечно что-то выискивая, бесишь меня этим!       Джорно больно закусывает губу, давясь воздухом, когда мужская рука толкает его на пол, больно соприкоснувшись с его плечом. Он машет руками в воздухе, словно ища спасительную соломинку и пытаясь ухватиться за что-то, прежде чем упасть, приложившись об холодный пол. От падения по руке, на которую он упал, начинает расползаться боль противным онемением, сковывая ее и делая дальнейшие движения ею затруднительными. Мужчина смотрит на него, видимо, прикидывая, что еще можно с ним сделать, когда Джорно пытается усесться на полу, сжимаясь и подгибая ноги под себя, закрыв лицо руками. Он уже жалеет, что пошел на поводу у своих желаний и решил выбраться за едой, ведь можно было просто спокойно дождаться утра и поесть, зная, что его никто не будет трогать.       — Ну и свалился же ты на мою голову! Ты вообще должен быть признателен мне, что благодаря мне у тебя есть крыша над головой и ты можешь не бомжевать вместе со шпаной в подворотнях! — мальчик слышит, как звенит знакомая пряжка ремня и жмурит один глаз, предвидя, что будет дальше. — Уверен, твой папашка сейчас колется в одной из таких, если не сторчался уже и умер где-то под мостом. Хочешь к такому отбросу, а, Джорно? Мне тебя отправить к нему? Да я бы с радостью, терпеть тебя не могу, сученыш!       Джорно вскрикивает, когда тяжелый ремень рассекает воздух, вбиваясь ему в спину. Он все сильнее жмется к полу в надежде слиться с ним и хоть как-то защититься от сильных ударов. Он не предпринимает попыток встать или вытянуть руки перед собой, в надежде хоть как-то остановить ремень. Может, в начале он так и делал, но когда жгучей болью обдавало и его руки, которых не оставили без внимания, он бросил эту затею, переключившись на то, чтобы защитить лицо. Отчим еще что-то кричит, плюется ядом, стараясь вогнать под кожу обидные, но ставшие обыденностью, слова, занося руку для удара раз за разом, но Джованна уже его не слышит. Голова тяжелеет, а в ушах стоит звон. Ему хочется, чтобы все это закончилось сейчас же, прекратилось и больше не повторялось, но маленький мальчик мало что может сделать против взрослого мужчины. Ему оставалось только ждать, когда отчим успокоится, выместив на него свою злость и бросив одного на полу. Когда ремень в бесчисленный раз соприкасается с его спиной, шлепком разлетаясь по кухне, Джорно кричит, громко дыша и пережидая мучительную пульсацию.       Ему становится обидно. Противное чувство оскорбления расползается по израненной переживаниями грудной клетке, черной массой пачкая все вокруг. Джорно чувствует, как глаза застилает белесая дымка, не давая видеть ничего перед собой, лишь один сплошной белый туман. Стоит ему только моргнуть, как горячие слезы брызжут из его глаз, скатываясь по холодным бледным щекам до самого подбородка. Он давится слезами вперемешку с рваными вздохами, когда его больно ударяют по ребрам. Скорее всего, к утру снова будут синяки. Но он не плакал из-за этого. На самом деле, ему уже было все равно, куда еще прилетит пряжка, больно отпечатавшись на коже. Джорно было обидно, что этот человек говорит такое про его отца. Да, Джорно толком и не знал его, но мерзкие слова, летящие изо рта отчима в сторону этого человека били по мальчику намного сильнее обычного ремня.       — Пошел вон отсюда! — рявкает на него отчим, усаживаясь за стол обратно.       Джорно не нужно повторять дважды, он и сам считал минуты, чтобы поскорее покинуть это злосчастное место. Мальчик пытается встать, но ноги не слушаются. Они дрожат, ему стоит огромных усилий сделать хоть несколько шагов. Джорно перебарывает в себе порыв ухватиться за стол, что послужил бы ему опорой, но он не хочет снова навлекать на себя гнев мужчины. Что правда, долго держать равновесие у него не получатся и он падает, задвигав коленями и продираясь к двери. Наконец ему удается встать и, почувствовав былую твердость под ногами, покинуть кухню. В коридоре он пару раз чуть ли не падает, но здесь у него, по крайней мере, есть стены, которые и послужили ему опорой. В конце концов все это было неважно, ведь он дошел, тихо хлопнув за собой дверью.       Комната встречает его былой темнотой и молчаливостью, но спокойствием. Кажется, здесь даже перестает быть так темно, как раньше — сквозь густую дымку тяжелых туч не спеша прорезалась луна, пуская слабый лунный свет в его комнату. Наблюдение за прекрасным Джорно не заботит более, его единственной целью было добраться до такой желанной сейчас кровати. Он тяжело дышит, когда, напрягая руки, помогает себе взобраться на кровать, стараясь не ложиться на больную спину, боль в которой только усиливалась. Что правда, кровать приносит долгожданное успокоение. Хоть он и до сих пор был напряжен, словно одна маленькая натянутая струна, здесь он определенно был в безопасности. По крайней мере, так он себя чувствовал. Большое шерстяное одеяло служит ему фантомным спасительным щитом, он заворачивается в него, словно в кокон, ощущая умиротворение и, так и не сменив положение сидя, прикрывая потяжелевшие веки.       Детские руки сами тянутся под подушку, выуживая оттуда что-то, на ощупь напоминающее фотографию. Затягивая ее к себе под одеяло, Джорно любил подолгу разглядывать ее, строя воздушные замки и предаваясь фантазиям. После долгого пребывания под подушкой она слегка помялась, особенно на концах, но это не страшно. Джорно бережно разглаживает ее пальцами, затаив дыхание. Фотография казалась настолько хрупкой, что, надави он на нее чуть сильнее, и она рассыплется прямо у него в руках, обрывая всякую связь мальчика с этим человеком. На фотографии, обернувшись вполоборота и приподняв руку кверху, на него смотрел его отец. Это была всего лишь обычная бумажка, неспособная вызвать никаких чувств, но стоило мальчику только кинуть на нее взгляд, у него захватывало дух. Джованне думается, что этот мужчина явно очень сильный. За широкой спиной можно спрятаться, в случае чего, он бы обязательно защитил его от нападок отчима. Несмотря на то, что на фотографии был запечатлен определенный момент, создавалось впечатление, что его мягкие блондинистые волосы словно развевались, будто бы фото живое. Джорно иногда казалось, что он не мог быть сыном настолько красивого человека, даже цвет волос ему достался от матери, черный. Мужчина глядел на него так, будто бы знал о нем все, но мальчик не чувствовал в этом взгляде исходящей из него опасности, он любил смотреть ему в глаза. Наверное, он бы и сам засомневался в их родстве, если бы не одно «но» — на левом плече у мужчины была метка, родимое пятно в виде звезды. У Джорно была такая же.       — Не слушай его, я знаю, ты не такой, — шепчет Джорно, обращаясь к фотографии. Он любил разговаривать с ней. Он служил мальчику, который толком не общался ни с кем, молчаливым слушателем. Ему было важно его присутствие, пускай даже и на фотографии. — Вот бы ты был здесь, ты бы смог защитить меня. Вот бы ты был здесь, папа. Мне… тебя не хватает.       Поддавшись какому-то внутреннему порыву, Джорно прислоняет фотографию к груди, склоняя голову и крепко обнимая ее. Джованне никогда не хватало отцовского внимания. Всякий раз, стоило ему почувствовать себя плохо или натерпевшись обид со стороны других за день, единственным его выходом было обнимать эту стащенную у матери фотографию и выговариваться ей. Со временем это переросло в привычку, поэтому мальчик часто мог вот так, сидя под одеялом, рассказывать мужчине о том, что с ним приключилось за день или о каких-то своих мелких успехах, что могли показаться пустяковыми, но мальчик радовался каждому из них. Ночные разговоры служили ему успокоением и избавлением от дневных переживаний.       Под одеялом тепло и хорошо, совсем не холодно, Джорно чувствует, как его постепенно начинает клонить в сон. Сжимая в маленьких руках фотографию, он ощущает, как сильные и надежные мужские руки затаскивают его в свои объятия. Даже спина, кажется, перестает болеть от недавних побоев. До этого напряженная, она расслабляется, а плечи опускаются, стоит только широким ладоням начать проводить по ней, ласково поглаживая. Джованна хочет уткнуться носом ему в шею, обвить ее руками, так и проспав до утра. Чтобы и тогда, когда первые солнечные лучи покажутся на горизонте, он был с ним и никуда не уходил. Мальчик ощущает, как его целомудренно целуют в макушку, размеренно дыша, будто заверяя, что все в порядке. Заверяя, что больше его никто не обидит. Джорно любит представлять, что он обнимает не обычную фотографию, а своего отца.       Джорно засыпает, тихо засопев. Фотография будет с ним до самого утра.