Мафиози

      Апартаменты Луффи в «Гранд-Лайне» были тихой гаванью посреди бушующего океана порока. Здесь не было слышно басов из зала, только едва уловимая вибрация пола напоминала о том, что вечеринка в разгаре. Комната была обставлена с мужским лаконизмом: тяжелая мебель из темного дерева, кожа, запах дорогого виски и едва уловимый аромат оружейного масла.       Луффи ногой захлопнул дверь и прошел к огромной кровати, осторожно опуская на неё свою ношу. Нами больше не брыкалась. Алкоголь окончательно взял верх, превратив её ярость в вязкую, беспомощную покорность.       Он стоял над ней, глядя, как рыжие волосы рассыпались по шелковому покрывалу. Нами попыталась сесть, её веки дрожали, а взгляд никак не мог сфокусироваться на его лице.       — И что это мы творим? — его голос был пугающе спокойным. — Решила утопить свой страх в шампанском, Нами?       — Вы все… такие важные… — она запнулась, её голос звучал хрипло. — Робин смеется, Эйс… Эйс такой знакомый… А я? Я просто твоя кукла? Дай мне еще выпить, Луффи. Верни стакан.       Она попыталась встать, но мир вокруг неё совершил сальто. Ноги подкосились, и она едва не рухнула на пол, если бы Луффи не подхватил её. Его руки обжигали сквозь тонкую ткань платья.       — Хватит, — отрезал он, возвращая её на подушки. — Ты уже едва дышишь.       — Не говори мне… что делать… — пробормотала она, но её рука невольно вцепилась в его рубашку, ища опоры.       Луффи смотрел на её приоткрытые губы, на лихорадочный блеск в глазах. Вся его выдержка, которую он копил неделю, рассыпалась в прах. Он склонился над ней, и его поцелуй был подобен удару — резкий, властный, не оставляющий шансов на протест. К его пугающему восторгу, Нами не отвернулась. Алкоголь стер барьеры, оставив лишь обостренную чувствительность. Она ответила — сначала порывисто, почти отчаянно, а затем с какой-то надрывной жаждой.       Воздух в комнате стал густым и тяжёлым, пахнущим алкоголем, потом и чем-то диким, первобытным. Луффи, потеряв последние остатки контроля, действовал с грубой, почти хищной целеустремлённостью. Его руки, сильные и требовательные, не ласкали, а захватывали. Он не снимал с Нами платье, а буквально разорвал тонкую ткань, и звук рвущегося шелка смешался с её прерывистым вздохом. Его ладони обжигали её обнажённые бока, бедра, грудь, оставляя на нежной коже следы, которые завтра станут синяками — немыми свидетельствами этой ночи.       Для Нами мир сузился до тактильных ощущений, каждое из которых было обострено до болезненности. Острая боль в момент проникновения, когда он вошёл в неё одним резким, глубоким толчком, без подготовки, без нежностей. Боль тут же растворилась, уступив место чему-то более страшному и непреодолимому — всепоглощающему физическому отклику. Её собственное тело стало её тюремщиком и предателем. Мышцы влагалища, вопреки её воле, сжались вокруг него, приспосабливаясь, принимая его. Каждый новый толчок Луффи отзывался глухим, влажным звуком и посылал по её жилам разряды постыдного, жгучего удовольствия.       Он не говорил ей слов любви. Его шёпот был хриплым, прерывистым и полным мрачного триумфа.       «Чувствуешь? Чувствуешь, чья ты теперь?» — его губы прижались к её уху, а таз продолжал свой неистовый ритм, вгоняя её всё глубже в матрас.Нами не отвечала. Она могла только стонать — тихо, сдавленно, а потом всё громче, отчаяннее. Её сознание пыталось цепляться за мысль, что это насилие, унижение, но тело уже капитулировало. Пальцы, впившиеся ему в плечи, уже не отталкивали, а притягивали. Ноги, которые она инстинктивно сомкнула вначале, теперь беспомощно раскинулись, а пятки скользили по простыне в такт его движениям.       Луффи тоже потерял контроль, но иного рода. Его железная дисциплина, холодный расчёт — всё испарилось, оставив лишь слепую, всепоглощающую потребность. Он видел, как её лицо искажается гримасой, в которой смешались боль и наслаждение, как её глаза, полные слёз, смотрят сквозь него в потолок. И это зрелище не охлаждало его, а распаляло ещё сильнее. Он хотел стереть с её лица всё, кроме этого подчинения, хотел, чтобы она забыла даже своё имя. Его движения стали ещё жёстче, ещё глубже, почти беспощадными. Он держал её за бедра так крепко, что наутро останутся отпечатки пальцев, метя её как собственность самым примитивным способом.       Оргазм накатил на Нами внезапно и сокрушительно, против её воли, вырвавшись из глубины там, где, как ей казалось, оставались лишь оцепенение и страх. Это была не волна блаженства, а конвульсия, землетрясение, которое вытрясло из неё последние силы. Её тело выгнулось, горло сдавил беззвучный крик, а внутри всё сжалось и затрепетало вокруг него с такой силой, что это стало её окончательной капитуляцией.       Чувствуя её спазмы, Луффи издал низкий, животный рык и, сделав ещё несколько резких, глубоких толчков, достиг своего пика. Его семя, горячее и обильное, заполнило её, став физическим воплощением его обладания. Он рухнул на неё всем весом, пригвоздив к постели, и они лежали так, слипшиеся, мокрые от пота, дыша на один разбитый ритм.       В наступившей тишине, нарушаемой лишь их хриплым дыханием, не было ни близости, ни нежности. Была лишь опустошающая ясность совершённого. Нами лежала с открытыми глазами, чувствуя, как его семя медленно вытекает из неё по внутренней стороне бедра. Это ощущение было более красноречивым, чем любые слова. Она была заклеймена. Заполнена им. И её собственное тело, всё ещё сладко ноющее и чувствительное, было самым горьким доказательством того, что контроль был потерян безвозвратно.       Когда всё закончилось, Нами мгновенно провалилась в тяжелый, беспамятный сон. Луффи еще долго лежал рядом, прижимая её к себе, вдыхая запах её волос, смешанный с ароматом вина.       — Если бы мне кто-то сказал, что я буду так дорожить тобой… я бы пристрелил его на месте, — прошептал он в тишину. — Ты моя, Нами. И даже если ты проклянешь меня завтра утром — я тебя не отпущу.       Утро принесло с собой ослепляющую головную боль и привкус пепла во рту. Нами открыла глаза и тут же зажмурилась от резкого света. Каждое движение отзывалось пульсацией в висках.       Рядом было пусто. Лишь примятая подушка и запах его одеколона напоминали о том, что произошло. На тумбочке стоял стакан воды и две таблетки аспирина. Клиническая забота после ночного безумия.       Она жадно выпила воду, пытаясь восстановить в памяти события. Клуб. Битый бокал. Робин. И Луффи… Его руки, его голос, его сокрушительная страсть. Нами закрыла лицо руками, чувствуя, как щеки обжигает стыд. Она ответила ему. Она сама позволила этому случиться.       Дверь тихо открылась. Вошла Робин, выглядевшая на удивление бодрой, несмотря на вчерашний праздник.       — Проснулась? — Робин присела на край кровати, в её глазах читалось сочувствие, смешанное с тревогой. — Как голова?       — Раскалывается… — прохрипела Нами. — Робин… кто меня сюда принес? И где он?       Робин отвела взгляд.       — Луффи принес тебя сам. Это его личные апартаменты в клубе. Мы всё еще здесь, город просыпается, а Мугивары заканчивают дела.       — А где он… спал? — Нами сглотнула, боясь услышать ответ.       — Я не знаю, Нами, — тихо ответила Робин. — Но он вышел из этой комнаты всего час назад. И он выглядел так, будто готов свернуть горы… или сжечь этот город ради тебя.       Нами отвернулась к окну. За стеклом расстилался Гранд-Лайн-Сити — огромный, безразличный и жестокий. Она поняла, что попала в ловушку, из которой нет выхода. Потому что самая крепкая клетка — та, ключ от которой ты начинаешь прятать сама от себя.