Бэкдор

— Куда мы едем? Роб же знает — его бесят поездки по трезвяку. Разметка на трассе слепит, как ломка. Небо белое и сухое, как в пустыне скелет покойника. Он надевает очки. Шарит по карманам, выворачивает пустую фольгу из джинсов — ни-че-го. Да похуй куда. — Долго еще? — Минут двадцать. Роберт указывает на навигатор. Щерится. Улыбка у него добрая. Добрая, но сдержанная — такую можно по миру возить. Она будет лечить больных детей, выступать на конференциях, спасет Большой Барьерный риф и получит за это Нобелевку. А через сто лет школьник из Дерри приедет в Ди-Си с предками и на защитном стекле, под которое ее поместят работники музея, нарисует член. Отлично будет. Ну обхохочешься просто. Улыбка добрая. Машина другая. Сиденье Бьюика узнал бы в темноте с закрытыми глазами. Задницей, конечно, — как же еще? Не по запаху пива и сигарет. Сколько на этих дорогах нанизано проблеванных, прокуренных и протраханных тачек? Больше, чем дыр в амфетаминовых ртах, и даже больше, чем лохов, которых можно развести. Машина пахнет чистотой и парфюмом. Из тех, что рекламируют актеры — скачет-на-лошади-едет-плывет по пустыне-заливу-пляжу, небо огромное, контраст на максимум — рассрочка до четырех платежей. Билл тянется потрясти Роба под локоть. Смари смари — это уже твоя американская мечта или мы еще не доехали? Долго еще? Минут двадцать. Ремень выбивает воздух из легких — валится обратно на сиденье. Они с Робом пристегнуты. Билл проводит языком по деснам — точно никакой дряни не проглотил? Последний раз Роберт пристегивался, когда ехали через Огайо. Обидно, если их засекут здесь. Мошенничество с кредитками — мелочевка, конечно, но до пяти лет тюремного заключения и штраф две с половиной штуки. — Что это, блядь, за демократия, — Роберт постукивает средним пальцем по рулю, — где тебя могут закрыть на пять лет за то, что ты увел у лоха три сотни? Сука, почему не по вышке? А, Билл? Билл пожимает плечами. Наверное, жители штата Огайо грустят, когда Роберты тырят деньги с их кредиток. Что ж — этих людей в чем-то даже можно понять и простить. Он опускает стекло и гладит соленый ветер. В воздухе — Атлантика, на обочинах — кейп-код, затасканный киношниками до блевоты. Едут они на север. Роберт включает мелодичный шугейз. Билл косит взгляд. У Роберта ухоженные ногти, свитер поверх рубашки. На заднем сиденье вместо Билловой задницы едет дорогое шерстяное пальто. Улыбка у Роба, как первый день осени. Они с Робертом разводили таких. Монстры не всегда порождают монстров, Билли. Иногда они просто жрут мальчишек, которые заходят слишком далеко в лес или гуляют после дождя у ливневых стоков. — А я? — Биллу интересно. Роберт клацает зубами у его носа. Обдает лицо влажным — хищным — жаром. Монстры уводят таких мальчишек, как ты, с домашних тусовок, а потом трахают их на заднем сиденье Бьюика. Роберт — этот Роберт — у которого галстуки и нормальный вкус в музыке — везет его в отель. Настоящий то есть. С мягкими халатами, большими душевыми кабинами. Стаканами, зубными щетками, мылом, шампунем, лосьоном — всем барахлом. Леденцами на подушках. Обслуживанием в номер и завтраками. Бесплатным кофе и печеньем круглосуточно. У Билла кружится голова. Билл нагребает полные карманы, пока Роберт светит кредиткой и их контактными данными на ресепшене. Будто диккенсовский сирота, который только сошел с корабля на Эллис-Айленд. Роберт говорит: «Дают — хватай. Не дают — хватай и беги». Билл приделывает ноги ручкам с логотипом отеля. Улыбается рецепционистке. Ну а че, мол, они не прикреплены? Выискивает прайс. В таких отелях прайсы не выставляют, конечно. В таких отелях любят хвастать деньгами, но терпеть не могут называть суммы вслух. Так и тянет спросить Роберта — сколько заплатил за ночь? Больше, чем за меня? Когда Роберт — его Роберт — злится, он шипит на ухо — я трачу на этот ебучий мотель больше, чем ты приносишь мне пользы. Ну на, Грей. Гляди, чего стою. Показал бы ему здешние цены для сравнения. — Не люблю, когда на меня так смотрят, — бормочет Роберт. — Мне двадцать девять, а тебе девятнадцать. Я же не встречаюсь с тобой, потому что ты младше. — Мне семнадцать, — отвечает Билл, заваливаясь на кровать. Покрывало чистое, без единой засечки — хрустит под его рваными джинсами. Он сминает края подушек. Те словно умоляют стряхнуть на них пепел и ляпнуть хотя бы каплю смазки. Интересно, а сюда доставляют китайскую еду? — Не шути так, Билл, — просит Роберт. Билл стягивает шапку. Грызет черный лак на ногтях. Роберт берет его за руки и садится перед ним на полу. Смотрит снизу вверх, улыбаясь. — Я понимаю, что тебе нужно время, — говорит он. — Ты выбрался из токсичных отношений, но продолжаешь переносить опыт из прошлого в настоящее. Это нормальная реакция психики. Я тебя не тороплю. Но знай и ты. Я буду рядом с тобой, что бы ни случилось, и всегда тебя поддержу. Ладно, уговорил. Можешь меня трахнуть. Секс с ним не такой, как с его Робертом. Этот не спешит — спешить незачем, бежать не от кого. Роберт целует его спину. Спрашивает, в настроении ли он. Ласкает его с нежностью на грани бедер и щекотки. Я могу коснуться тебя тут? Там? Здесь? Билл закатывает глаза. Раскатывает презерватив по его члену — пальцы со сгрызенным черным лаком и коркой крови у ногтей работают с торопливой небрежностью профессионального обитателя мотелей. Кожа у Роберта чистая. Не как у его мошенника. Билл ведет по венам на руке — нащупывает воспоминание о сигаретном ожоге. По плечу — тюремный шрам. На груди — татуировка — мир безумен в любом направлении и в любое время. Ну хотя бы когда этот мужик вставляет ему, ощущения те же. С таким хером не поскромничаешь. После душа Билл надевает халат — ворс мягко трется. Роберт целует во влажную макушку, и Билл прикладывает руку к ребрам — в подгнившем сердце ворочаются черви. Что-то там находят. Что-то там грызут. Друг друга, наверное. Билл вываливает их на кровать. Смотри, мол, любуйся. Вот что ты целуешь. Роберт обнимает его под халатом, влечет к себе — я знаю я понимаю я буду рядом я могу коснуться тебя здесь? Его горячие руки — все равно что снотворное. И в них приходят самые красивые сны. О том, что родители вновь сошлись. Платят за него залог после ареста. О том, как адвокат, которого они наняли, тычет всех носом в его возраст, глаза-озерца и в мертвого брата. Мальчик ни в чем не виноват. Мальчик попал под дурное влияние. Поэтому он отправляется в лечебницу — корчиться на ломках, выблевывая кишки. Корчится на терапии, выблевывая воспоминания. А потом выходит оттуда и встречает доктора Грея. Тот изучает болезни головного мозга. Волонтерит в университетском ЛГБТ-плюс центре и в организации по борьбе со СПИДом. Участвует в программе психологической помощи жертвам насилия. Билл шутит — если хочешь покопаться у меня в башке, сразу бери молоток, нож для колки льда и кюретку. Билл шутит. Роберт смеется. И они флиртуют, прогуливаясь по городу и не замечая щекотные капли мороси на носу. Сон очень красивый. Сейчас он проснется в дешевом мотеле, спустив в трусы, как малолетка, и выслушает приколы Роберта по пути в ванную. После завтрака они возвращаются на дорогу. Едут — господи-боже! — к его маме. Пересекают границу штатов, как из рекламы парфюма в фильм Ксавье Долана. Поесть останавливаются в симпатичном кафе у реки. Пахнет вкусно. Меню чистое. Билл оставляет под столом жвачку и листает страницы пальцами липкими от газировки. Роберт ковыряет салат — молчит непривычно. Биллу вообще-то похер, но он спрашивает: — Что-то не так? — Моя мама… — он мотает головой. — Ладно, ничего. Пожимает плечами. Биллу все еще похер, но он спрашивает вновь: — Что с ней? Роберт поддевает мясо, накалывает лист салата. Возит по тарелке, будто собирается жить вечно. — У нее проблемы с памятью, — наконец отвечает он. — М-м. — Когда я ездил к ней в прошлый раз, она меня не узнала, — Роберт поднимает на него взгляд — тянет печальную улыбку. — Сказала, что ее сын только уехал и что я — не он. — Мне очень… Похер? Он поддевает языком вишенку из коктейля. Они с Робертом — его Робертом — строят друг другу рожицы в зеркале за барной стойкой. Обещают, что сдохнут до сорока. Билл видит в хрустальном шаре передоз. Роберт пожимает плечами — либо подстрелят, либо попаду в тюрьму и там пырнут в брюхо заточкой. Оба хохочут, кривляясь друг другу. Ну сейчас-то они живые. И Билл делится проспиртованной вишенкой — онемевшими от алкоголя губами изо рта в рот. — Мне жаль, — договаривает он. — Спасибо, — Роберт улыбается ему и кладет руку поверх запястья. — Я рад, что ты согласился поехать. Для меня это важно. Биллу вроде бы похер. И почему ему не должно быть похер на этот милый взгляд, тупые свитера и фразы из тренингов по психологии? Но черви в сердце ворочаются. — Конечно, — отвечает он. — Тебе спасибо. Если Роберт — его Роберт — узнает, разобьет доктору Грею ебало. Билл шутит. Роберт смеется. И они идут вдоль реки к автомобилю, смахивая щекотные капли мороси со щек. Дерри напоминает о себе с одной заправки. С одного воспоминания об отсосе на школьном дворе. С одного предложения — хочешь свалить отсюда? Хочу? Мама Роберта живет в пригороде. Отец — по сценарию Долана — ушел-умер-куда-то-делся. Она открывает им дверь, застревает на лестнице — будто непрорисованный персонаж игры, будто они не должны были сюда доехать. Она знает. Она молчит, обнимая Роберта, она готовит им комнату и обед. Но когда ее глаза встречаются с глазами Билла… Она знает. — Это не ваш сын? — спрашивает он. Она склоняется к нему и хватает за руки. На лице облегчение — господи, я не сумасшедшая. И рассказывает рассказывает рассказывает. У ее Роберта губа порвана. У него дом на окраине, и он стреляет в лесное зверье, потому что мертвые ему нравятся больше, чем живые. Разносит трупы сбитых птиц — что заразу — с трассы по соседским дворам, и местные дети считают, что увидеть его ночью — к беде. — …требовал у меня денег. Сказал — если не дам, убьет мою кошку. Он с детства был таким. Я водила его к трем психиатрам. Я пыталась. Закрывает рот рукой — не сорваться в слезы. Билл молчит. У него-то Роберт-мошенник. И в конце произносит: — Ваш сын приехал к вам сегодня. Не показывайте, что это не так. Он этого заслуживает. Кто же знал, что гниль в сердце еще может болеть. Разорвал бы круг комнат-лестниц-коридоров. Хотя бы для Роберта, который любит шугейз и мечтает защитить всех детей от ублюдков, одним из которых Билл станет, если доживет до двадцати. Или раньше, если Роберт — его Роберт — получит заточку в живот. Ты же не влюбился, Билли? Боже, ну до чего банально. Билл закрывается в комнате. Раскладывает вещи на полу. Сигареты, пластинку кислоты, из дорогого отеля печенье и ручки. Пара двадцаток, которые он вытащил из бумажника Роберта. Забрасывает кислоту бумажным вкусом и ложится, ожидая планетарий витражей на потолке. А ночью сбегает в город — в туман, который стоит под фонарями в декабрьском Мэне. Натягивает шапку и идет мимо магазинов, заправок, забегаловок. Сколько неограбленных мест этим субботним вечером! Сколько неразведенных лохов! Он заходит слишком далеко. Гуляет у ливневых стоков после дождя. Мечтает испытать судьбу. Мечтает разочаровать родителей — подошвы драных ботинок едва держатся у асфальта. Мертвые сыновья его предкам нравятся намного больше, чем живые. Билл чиркает зажигалкой — бросает в мусорный бак. Сваливает на землю пинком. Катает по обледенелой траве объедки, огарки и тлеющие стаканы. Ему семнадцать, и он ненавидит тупые пригороды. Он ненавидит эти дома. Мать, отца, бывших одноклассников. Он ненавидит мудаков, которые говорят, что смерть его брата — несчастный случай. Хер вам, уроды. Сердце — червям. Будущее, жизнь, свою комнату в Дерри — кому угодно за десятку. Он натягивает капюшон. Грызет печенье на ходу и утирает замерзший нос. За ним следят глаза монстра. Голодные желтые фары, которые ночью вспыхивают под мостом, выезжают на мерзлую трассу и ловят там одиноких автостопщиков. Бросают на туман его костлявую тень. Билл оборачивается — монстр протягивает к нему лапу и хватает за задницу. — Подвезти, красавчик? — спрашивает Роберт, высовываясь из Бьюика. Его Роберт. Билл бьет по рукам. Уворачивает тощую задницу от подкатов. В глазах Роберта текут дороги Великих равнин, мелькают заправки Страны Призраков. В Бьюике покачиваются пивные банки. Между ними — нераспечатанный презерватив. Билл окидывает взглядом его руки, лицо. Новых синяков-царапин нет. Выплевывает: — Какого хера, Роб? Роберт сечет спичкой искры. — Ты сам спрашивал о моих комнатах. — Не переводи тему, — огрызается он. — Ты забрал весь п-порошок. — Если ты дня без дозы прожить не можешь, на кой хер ты мне нужен? А, Билл? Поймал. Он может — вроде бы может. Сможет один? Холодеют пальцы. Роберт знает, что нет. Роберт знает слишком много — мало говорит. С ним всегда встаешь из-за стола слегка голодным. Только в постели до отвала кормит. Билл передергивает плечами. Покатывает бутылку по асфальту — а что, если поднять ее, взвесить в руке и… Нож для колки льда, молоток и кюретка. Глубже сует руки в карманы. — Так что за комнаты? — спрашивает он. — Ну, — Роберт ведет дымом по борту своей очень уж американской тачки. — Ну? — Ты до сих пор не понял, что мы с тобой персонажи? — М-м. Билл почесывает лоб под шапкой. К пиздежу давно привык. — Мотаемся из истории в историю, — Роберт стряхивает пепел. — М-г. — Я видел сотни из них. — Ясно. — Представляешь, что будет, если мы найдем нашего автора? Роберт щерится. Улыбка у него веселая, недобрая — такую можно по подворотням возить. Выбирай выбирай — кошелек или жизнь. — Ты заставишь его написать тебе миллион долларов и тонну травы. — Билл, — он склоняет голову. — Миллион долларов, тонну травы и шипастую летающую тарелку. Роберт прищелкивает пальцами. — А что еще мне нужно от этого мира, когда у меня есть ты, Билли? Строят рожицы друг другу сквозь зеркало заднего вида. Билл не ведется — пиздеж горчит на языке пережаренной картошкой-фри и мотельным отсосом. Роберт говорит — если постараешься, отвезу нас в следующем месяце на пляж в Калифорнию. Роберт говорит — если постараешься, куплю тебе кое-что поинтереснее косяка. Одно обещание он выполняет. А что еще нужно? Что ему до тайн мироздания? — Ладно, забей, — говорит Роберт. — У тебя был хреновый трип. Я оставил тебя в мотеле и пошел на охоту. — Че-то пр-ринес? Сигарета летит в туман. Роберт достает пакет с пассажирского сидения. Просовывает в окно и покачивает перед Биллом. — Еще теплые, — улыбается. — С шоколадной глазурью, как ты любишь. Запрыгивай. Прямиком в пряничный домик. Щелкает дверь Бьюика. Роберт бросает его рюкзак на заднее сиденье — скучал по моим костям? Поддерживает под бедра, пока Билл залезает на него. Между рулем и голодом-жаждой-необходимостью жарчеет. Роберт вынимает пончик из пакета. Кусает край — Билл впивается с другой стороны, и глазурь пачкает им щеки. Билл не успевает прожевать — глотает глотает захлебывается поцелуями. — Тебе нужно меньше баловаться с кислотой, — советует Роберт. — Я стащил тебе шампунь и лосьон для бритья, — отвечает Билл. Слизывает шоколад с его подбородка. Роберт смеется — вытирает их лица рукавом. И Билл тоже хохочет. С Робертом весело, с Робертом интересно, с ним не больно. Не больно в душе. Он же не влюбился? Роберту плевать, что на него смотрят, как на извращенца. Роберт трахает, сминая кожу до красных пятен, и Билл вылавливает в его руках все внимание, которое когда-то не получил. — Роб? — ведет имя языком по верхней губе. — М? Билл отодвигается. Роберт поддерживает под задницу — дарит взгляд сверху вниз. В тени зрачки большущие, как у обдолбанного. Тянут на дно — обманываешься зеленой гладью радужек. Забываешь, что когда-нибудь Роберт выйдет из комнаты мотеля, и его арестуют или пристрелят. Когда-нибудь. — Сделаешь кое-что для меня? — спрашивает Билл. — Все, что хочешь, — лжет он. — Когда будешь меня сегодня трахать, можешь п-попросить разрешение? Роберт щурится — словно сам грезит наяву. Удивленный. Удивительный. Как сон, и такой же ебнутый. Пожалуйста, не отказывай мне сейчас, я буду очень по тебе скучать. Пока еще смогу скучать по кому-то. — Лишь бы тебе нравилось, — хитрит Роберт и указывает на заднее сиденье. Полезай. К черту этот город, Билл. Хочешь отсюда свалить? Ночь не бесконечная, но они-то пока живы. Есть от чего бежать и есть к чему стремиться.