IDGAF

      Пальчики Крисси держат его ладонь робко, но упрямо. С вызовом. Нетипично для Крисси, даже, может быть, слишком, но Эдди не спешит насмехаться (хотя удержаться от соблазна сложно — Крисси премило морщит нос когда сердится, и ради зрелища её сморщенного носа Эдди готов на пугающе многое); в плане бросания вызовов собственному мироукладу они совпадали — с того дня как она поцеловала его в трейлере его дяди, обдолбанная по макушку, для Эдди нетипичным стало всё.       Например. Они гуляют — по лесу, с жаркого полудня до густых сумерек, держась друг за дружку словно скрепил кто суперклеем, совсем как типичная влюблённая пара типичных влюблённых подростков. Эдди Мансон всегда презирал подобные сопли. Но вот в чём загвоздка: у Крисси — улыбка ярче тысячи солнц, под которыми он плавится в безобразную лужу нежности и ничего, блин, не может с собой поделать.       Ладно. Главное, чтобы Дастин не увидел — не заткнётся потом.       — Сыграешь мне на гитаре? — просит Крисси. Она — королева маленького королевства старшей школы, и любой из тамошних принцев готов припасть к ее натруженным чирлидерством ногам и исполнить всё, что она ни пожелает, но почему-то самые важные приказы она отдаёт Эдди Мансону — далеко не принцу типа Джейсона, а всего-навсего шуту. Нетипично — но ей, кажется, наплевать.       Эдди плевать тоже. А шутов, он знает, всегда любили немного больше, чем принцев.       — Тебе Black Sabbath или классическую Metallica, куколка? — ухмыляется Эдди.       — Давай начнём с последней классики.       — При включённом свете? — глупо шутит Эдди, и она пихает его в плечо, красная до ушей и с солнцем на губах. Слепит.       — Дурак! Я имею в виду, сыграй мне Металлику.       — Как пожелает её высочество Каннингем.       Они бредут через хоукинский лес к его затхлому трейлеру, где всюду валяются носки, пахнет травкой и чем-то, что в свите королевы называют «нищетой». Крисси пахнет дорогими духами — напирает этим запахом на Эдди, будто задира из баскетбольной команды — но улыбается совершенно беззаботно и ни на один дырявый носок, сколотую по краям посуду и остальной бардак не обращает никакого внимания.       Он смущен, но благодарен за это, и как-то сразу понимает, что соразмерно дать ей взамен. Крисси — нетипичная королева, предпочитающая вместо изысканного принца беззаботного шута, и сейчас она жаждет Металлику. И, бонусом, сладких поцелуев.       А следующим утром она проснётся взволнованной: пропахшая совсем не сладкими сигаретами и дешёвым одеколоном Эдди. Наспех надухарится, наспех замажет следы на шее тональным кремом матери. Накрасит блеском искусанные сладкими поцелуями губы — и обязательно цветом мякоти персика, который обожает Джейсон и который грязно размазывается ртом Эдди. Крисси говорит — плевать, если принц узнает. Ей давно на всё, кажется, наплевать.       Эдди предпочитает не думать о правде. О том, что королева ни за что не позволит подданным прознать о любви к общепризнанно странному шуту. Это чревато потерями: уважения, статуса и спокойной обстановки в и без того беспокойной семье. Эдди всё понимает; он, может и второгодка, но он не тупой. И ему, вот так просто, всё равно. Он предпочитает тратить эмоции на более важные вещи: играть ей на гитаре, например. А правда… Что до неё дела?       Эдди ничего не может с собой поделать, ведь улыбки Крисси алеют на его ключицах, как чемпионские медали, и чтобы их заполучить, он готов на многое. В том числе и на вещи, далекие от типичных. В том числе и на самообман.       Например. Молчать, когда рука Джейсона по-хозяйски обнимает её талию в коридоре школы. Молчать, будто ему нет никакого дела; будто он по прежнему презирает розовые сопли. Позже — стирать его прикосновения с неё, словно губкой, заменять их своими и как бы назло — ещё более нежными. Слушать её тихое пение под его гитару, будто молитву, способную спасти исключительно его одного. Говорить, что у неё прекрасное тело и что изводить его диетами — преступление против «грёбаного космоса». Потом смущённо отплевываться, дескать, совсем с тобой расклеился. И наблюдать, как солнце её улыбки медленно восходит над его лицом и греет словами: «я с тобой тоже».       Ничего с собой не делать.       Иногда вещи просто должны оставаться такими, какие есть. И раз уж королеве нужно сохранить корону любой ценой, Эдди считается с этой нетипичностью. Пусть так. В конце концов, не зря же пишут в романах, что хорошим отношениям нужна перчинка. А Эдди Мансон всегда любил острое.       — Миледи, мои уши прежде не испытывали подобного наслаждения, вы — талант! Ваше будущее в зале славы рок-н-ролла, да что там в зале — на Олимпе! Я сражён, я покорён, я в, вашу мать, истоме, — он, дурачась, расцеловывает тонкую руку Крисси от запястья до плеча, пока она звонко и бесстыдно хихикает. В школьном коридоре, под руку с Джейсоном и в окружении верных подданных она никогда не смеётся вот так; Эдди почти чувствует тяжесть чемпионских медалек на груди, но очень ими гордится.       — Ты смеёшься надо мной, Эдди, я же знаю, что это было ужасно, — заливается Крисси, румяная, как ягодка; она пела под гитару одну из его любимых рок-баллад и сильно фальшивила, но Эдди ни разу её не поправил. Он слушал молча, очень внимательно, и честно доиграл мелодию до конца.       — Вовсе нет, — горячо восклицает он и кладёт её руку на дьяволов лик на своей «Hellfire» футболке — вот оно, обличие его сердца, — я клянусь от имени этого сморщенного простачка, качающего мою кровь, со всей серьёзностью — я не вру тебе, Крисси.       Она закатывает глаза. Краснеет ещё пуще.       — Я пою хуже чем Тэмми Томпсон, признай.       — Это невозможно, Крис. То есть, хуже Томпсон поёт разве что ворон, страдающий бронхиальной астмой.       — Ну спасибо! — фыркает она, а ладонь её по-прежнему лежит на его груди и чувствует подушечками пальцев трепетное биение сердца. Честное.       — Миледи, — он комично валится перед ней на колени, хотя взгляд из-под длинных курчавых волос обращён твёрдо и предано, — что мне сделать, чтобы вы мне поверили?       — Что ты?.. Эдди, сумасшедший, а ну встань! Ты меня смущаешь!       — Прикажете смутить ещё больше, миледи? — он внезапно облизывает её голую коленку; Крисси взвизгивает и прячет ладошками смех.       — Я тебя убью, идиот! Фу! О боже!       — Приказывайте что угодно, миледи! Я не шучу! Что угодно… Кроме паса в баскетбольное кольцо, у меня на него, сами понимаете, страшная аллергия.       Крисси вдруг тупит взгляд, её улыбка превращается в виноватую гримасу; думать о Джейсоне в счастливые моменты с Эдди ей не нравится. Это возвращает её в реальность, где всё одномерное и плоское, словно детская книжка. Где она не королева нетипичности, а обыкновенная трусиха, которой далеко, далеко не наплевать.       Эдди не разделяет её страхи, но понимает. Он узнал её слишком хорошо — через песни, через долгие разговоры и лесные прогулки. Он открывает рот, чтобы извиниться, но ему не позволяют говорить.       Крисси думает недолго — опускается рядом и кладёт руки ему на щёки. Она очень близко, и он может сосчитать крохотные веснушки на её переносице. Близость — меньшее, чем она может отблагодарить его за свободу мыслей, поступков, чувств. Во всём. Пусть и временную пока, как в сказках — до полуночи. Но королевы способны менять законы, ведь так?       — Хорошо, будь по-твоему, я приказываю — Эдди Мансон, перестань трепаться и поцелуй меня.       — Как пожелает её высочество.       И мгновение замешательства рассыпается о её маленькие пальчики в его волосах, пропадают в облаке цветочных духов и размазываются по коже персиковой губной помадой. Эдди забывается, а она снова смеётся, возвращается к нему тёплой и громкой, искренне хохочущей — солнце на ладонях, не иначе. Пусть так и светит, неважно, до которого часу — до полуночи или до завтрашнего утра. Ради него можно считаться со многим. Ради него стоит пойти на всё.