Правила заведения

Все начинается в месяц, когда в Гильдии искателей приключений затишье, Орден бездны дает городу передохнуть, Чарльз на ровном месте ломает ногу, а Дилюку приходится признать что он не может успеть везде. — Мне нужна подработка, — с решительным видом Люмин сует ему под нос сорванное со стены объявление. — Среда, пятница и суббота, к примеру. Расчет ежедневно после закрытия, испытательный срок приемлем. В сопровождении болтающей о скидках и премиях Паймон, она не сводит с Дилюка своих внимательных карих глаза — пока он, рассматривая очередной чистый стакан на свет, судорожно ищет причину, чтоб отказаться.  — Доля ангелов не может ограничиваться лишь Карамельными шишками, соками и Поцелуями, — выкручивается он наконец. — Как бы мне того не хотелось. — То есть, отправить меня навстречу Двалину проблемой вам не казалось. — То был всего лишь безумный от порчи древний дракон, — усмехается Дилюк невольно. — А здесь полный кабак пропойц. Взгляд Люмин становится укоризненным, с легкими искрами смеха. — Побойтесь Барбатоса, мастер Дилюк! Демонстративно Дилюк бросает взгляд на в очередной раз налакавшегося и спящего лицом на столе Венти — и лишь вскидывает бровь, с трудом сдерживаясь чтоб вслух не рассмеяться. Потому что проиграл — уже проиграл когда она с привычным упрямством решила прибрать к рукам место бармена на замену в Доле Ангелов. Невысокая, молчаливая, тонкая, в своем легком светлом платье на кристальную бабочку в дымном, пропахшем выпивкой зале слишком похожая. От Люмин пахнет чистым, теплым ветром с лугов и яблоневым цветом чуть-чуть, Люмин не любит громкие голоса, назойливость и предпочитает шумным кабакам тесный круг близких. Люмин упряма до одури — ровно как и он сам. У Люмин ловкие, проворные руки, такой же проворный ум и отличные задатки с милой улыбкой вдобавок — недавний конкурс коктейлей не давал повода в ней усомниться. Но может в этой улыбке и есть проблема. Как минимум для него. С очень серьезным видом Люмин обещает что себя в обиду не даст — да и Паймон присмотрит, конечно, и Дилюк условно верит и ей, и Паймон, но слишком давно верит только себе, поэтому парочку первых смен стоит приглядеть за ней… За порядком. На стене почетное место занимают обновленные правила заведения — в аккуратной рамке и под стеклом. — Никаких личных отношений с персоналом?! — оскорбленно вскрикивает Шестипалый Хосе, с честно выстраданного в заварушке места у барной стойки, за которой Люмин сосредоточенно разливает страждущим вино и пиво. — А вот когда Чарльз был барменом, этого правила не было. — поддерживает его Стэнли, которому приходится только рядом стоять. С хмурым видом Дилюк откладывает в сторону молоток и лишние гвозди. — Когда Чарльз вернется, специально для вас я его отменю. Если только договоритесь с его женой. Опустив взгляд к кувшину с вином, Люмин тихо давится смехом, переглядывается с Паймон и сгребает свои чаевые с достойной бывалого бармена ловкостью. Нет, у Люмин все хорошо — и с заказами, и с расчетами, и с подгулявшими, докучливыми пьянчужками; она разливает вино и мешает коктейли, все с тем же невозмутимым лицом на шутку умеет ответить шуткой, а на слишком уж сальные заходы — острым словцом. Судя по тому что уже которую среду, пятницу и субботу Дилюк исправно находит предлог оставаться в Доле до самого закрытия… У него все не очень. Потому что здесь, в баре он отвечает за нее всецело, и может поэтому обнаружив исчезнувшую ненадолго Люмин в проулке за баром — усталую, лбом уткнувшуюся в ладони, он здорово злится. — Я просто дам тебе моры, — сует он руки в карманы пальто — почему только не был с этим достаточно настойчив раньше. — За три смены в неделю, с плюсом средних за вечер чаевых. После всего что ты сделала для всех нас, это меньшее… Тут же убрав руки от лица, Люмин ловко соскакивает с пустой бочки, оправляет смявшийся подол платья — Мне нравится работать в баре, пусть здесь и чересчур шумно иной раз. К тому же здесь, среди людей… — поднимает она взгляд к яркой, словно начищенная монетка моры луне, мягким, серебристым светом обливающей черепичатые крыши города и вдруг признается почти смущенно. — Здесь по вечерам, когда Паймон ложится спать, я хотя бы не чувствую себя так одиноко. В ее глазах лунным светом дрожит искренняя, плохоскрытая тоска, и Дилюк невольно опускает голову, руки сами собой сжимаются в кулаки до хруста. По брату Люмин тоскует так искренне, так звеняще, что это причиняет боль, но со всеми деньгами, со всеми возможностями он ничем не может помочь ни как Полночный герой, ни как Дилюк Рагнвиндр. После всего сделанного ей для Мондштада, он не может помочь — и никто толком не может, и ее грусть эхом пробирается куда-то прямо в давно очерствевшую душу. — Мое предложение останется в силе, — коротко бросает Дилюк. Внезапно Люмин кончиками пальцев коротко касается его лба, словно в попытке разгладить вечно хмурую морщинку между бровей. — Какой ты все же мягкий сердцем, мастер Дилюк. Кровь отчего-то жаркой волной приливает к лицу. — Мора, когда ее в избытке, уже ничего не значит. — спешит он отвернуться. — Я лишь заметил что ты не в порядке и попытался это исправить. Любой мог бы… В спину ему уже Люмин вздыхает. — Мог любой. Но заметил ты. Ее тихий смех доносится вслед, теплый, пахнущий медом цветков-сахарков и травами ночной ветер с лугов плохо охлаждает все еще горящие щеки, и вскоре этот мягкий, безотчетно напоминающий о Люмин аромат затрется, запачкается вонью горелой плоти очередного мага бездны, но еще пару мгновений… Только пару мгновений, и прикосновение ее теплых, сильных пальцев еще не изгладилось, как будто где-то на сердце осталось. И впрямь слишком уж оно мягким стало? Теперь Дилюк приходит только в один день из трех и то не всегда — злится, когда наплевав на новые правила заведения воздыхатели Люмин дерутся за право сидеть у стойки; пару раз Кэйя, кажется, разживался морой в обмен на место — с ним спорить боятся, а он и рад, и что-то в лукавом взгляде Люмин подсказывает что эти двое как минимум в сговоре… До белого каления Дилюк злится на стадо вьющихся вокруг Люмин пьяных кретинов, немного злится даже на саму Люмин — зачем она такая, такая… Но больше всего злится на себя самого — потому что зачем вообще позволил себе впустить этот жгучий, болезненный огонь в сердце, если нет никакого права ни держать зло, ни хоть в чем-то других упрекать. По средам, пятницам и субботам его тянет в Долю Ангелов слишком сильно. Взгляд карих глаз, улыбка мельком, привычное уже «как всегда»… Он цедит свой сок, не чувствуя освежающего кисло-сладкого вкуса, он злится до языков пламени, когда ее называют «красавицей», «звездочкой», «лапонькой» и отдельно, когда пытаются в нарушение правил заведения ее приобнять. От злости становится душно и жарко, от злости хочется спустить огненного феникса с цепи и подпалить пару особо нахальных задниц… — У вас вид словно вот-вот дым из ушей повалит, мастер Дилюк, — с насмешливым и до обидного понимающим видом бросает Кэйя. Как обычно у стойки он восседает, подперев щеки руками, и подмигивает Люмин лукаво. — Красавица, сообрази-ка поскорее воды. Лед с меня. С брызгами та опускает стакан воды рядом с его Полуденной смертью и уперев руки в бока фыркает, что, похоже, господин капитан позабыл ее имя, и это все проклятый возраст, несомненно именно он. Переглянувшись, они смеются. Хихикает Паймон. На деревянной стене под ладонью Дилюка остается подпаленный, горячий след; он прячет его за собой и после закрытия перевешивает правила заведения в мальчишеской попытке скрыть за ними еще один след несдержанности. Сколько их еще будет, пока Люмин не уйдет? — У тебя ноет плечо, мастер Дилюк, — негромко замечает Люмин, не отрываясь от пересчета вечерней выручки, когда он, закончив перестановку, немного неловко откладывает молоток в сторону. — Надо немного размять. Это старый, старый вывих не совсем удачно вправленной кости — один среди многих и ноет иногда на погоду вот как сейчас, и Дилюк раздраженно отмахивается: — Не стоит времени. Но упрямство Люмин под стать его собственному, она вцепляется клещом, почти стаскивает пальто с его плеч — наверное, он просто не выспался и устал, поэтому все же дает слабину. — Дополнительную плату не попрошу, не волнуйся, — усмехается Люмин, ослабляя галстук на его шее, и говорит усаживаться на скамью в углу. Ее руки сильные и неожиданно умелые, прикосновения снимают застарелую усталость и боль. Запах выпивки и табака к ней не липнет словно. От нее пахнет медом, ветром и яблоневым цветом чуть-чуть, теплыми пальцами она тщательно разминает его плечи и шею, и веки Дилюка понемногу становятся тяжелыми, а рот разрывает зевота. На мгновение он позволяет себе закрыть глаза — только на мгновение, словно в детстве, а просыпается уже головой на ее коленях, щекой на ее руке; с трудом удерживается чтоб не вскочить как ошпаренный. — Ты был ко мне добр, — встряхивает Люмин затекшей похоже рукой и сгибает и разгибает пальцы в попытке разогнать кровь. — Почему бы мне не отплатить тем же? Хочется возразить, но на простой вопрос ему нечего толком ответить. Только с ослепительной яркостью чудится прикосновение ее пальцев к своим волосам. В следующий раз он некстати натыкается на Люмин, темной тенью проскальзывая в бар через заднюю дверь. Пальцы от крови скользкие, на дереве, на ручке подсобки, в которой спрятана аптечка, остается липкий, засыхающий след. На полу тоже расплываются красно-влажные пятна. До открытия непременно все надо убрать, а Люмин как назло укоризненной тенью застыла в дверях — Уходи. — сквозь зубы шипит на нее Дилюк, пытаясь достать из аптечки иглу. — Я все сделаю сам. Это свет от светильника мерцает и расплывается, или в глазах туман? — Сам? — фыркает Люмин раздраженно и вырывает аптечку из его рук. — Ты уже все что мог сам сделал. Грязная, мокрая от крови ткань рубашки расходится под лезвием острого кухонного ножа, игла с хрустом втыкается в кожу, соединяя неровные края рваной раны на боку, и Дилюк послушно сжимает в зубах угол ворота чтоб случайно не заорать. Позже, заканчивая уже накладывать повязку, Люмин бросает на него недовольные, хмурые взгляды. — Почему ты не позвал с собой меня, если уж так поперек горла стоят все рыцари Ордо Фавониус разом? С трудом Дилюк заставляет себя встать на ноги. — Было… слишком опасно. — Тогда почему ты не взял с собой меня?! — встав перед ним, упирает она руки в бока, и в ее спокойном обычно голосе звенят странные, незнакомые прежде нотки. — Или ну хоть кого-нибудь, если было слишком опасно! Неужели это так сложно — не рваться много раньше своего времени умирать?! Если б язык шевелился проворнее, может Дилюк бы хоть попытался сказать, что делает то что делает по ночам не для того чтоб подвергать опасности, а напротив, беречь. Запах меда, ветра и трав мешается с гарью и копотью, с медным привкусом крови, и сквозь наплывающий туман в голове, близость Люмин кажется теплой и желанной, кажется необходимостью, но нет. Нельзя. Из-за нее сердце и так уже чересчур мягким стало. По средам, пятницам и субботам Люмин по-прежнему продолжает работать в баре, и он не может, не хочет ничего сказать и не может сделать — только сжимает кулаки, краем глаза отмечая как с ней заигрывают, как приходят в бар иной раз только для того чтоб просто с ней за бокалом какой-нибудь Карамельной Шишки с ней поболтать. Внутри жжет огнем, внутри болит — может, если б не видел, не было бы так невыносимо. Но с убивающим себя самого упрямством Дилюк предпочитает понаблюдать. За стойкой Кэйя что-то рассказывает ей, бесцеремонно тянет за руку ближе, весело улыбаясь, намурлыкивает что-то на ухо, когда она доверчиво наклоняется. — …любовь на пляже. — против воли в его болтовне разбирает Дилюк. — Это определенно стоит попробовать. Ревность, жгучая, мучительная, огненным фениксом внутри сильнее прежнего распускает крылья. — Мы как раз обсуждали новое меню коктейлей, — невинно глядит на него Люмин, когда, стиснув челюсти, он подходит к стойке. — Боюсь, сегодня в меню только Жареный павлин, — цедит Дилюк сквозь зубы. Но Кэйя лишь нахально смеется, все еще касаясь пальцами ее запястья. — А я вроде видел еще и Собаку на сене. Что ж, почетный рыцарь, — одним глотком допивает он остаток своей Полуденной смерти и встает. — Я сделал для тебя все что мог. — Да ты же ничего и не сделал! — тихо посмеивается Люмин. С нарочито обиженным и веселым видом Кэйя эффектно взмахивает плащом и удаляется восвояси. Если б взглядом можно было испепелять, то Кэйя уже точно горел бы, хотя ни в чем толком не виноват. Никто не виноват, понимает Дилюк умом что ведет себя как кретин. Никто кроме него самого. Он горит внутри. С бушующей бурей пламени под тонкой корочкой сдержанной вежливости он выставляет всех запоздалых пьянчуг до единого из таверны и с грохотом закрывает двери. — Ты не можешь здесь больше работать, — в отчаянии бросает он чуть приподнявшей брови Люмин. — Чарльз вернется через неделю, я его подменю; ты получишь расчет за месяц вперед. Или даже за два. — Я что-то сделала не так, мастер Дилюк? — склоняет она голову набок. — Обсчиталась? Была груба? На меня жаловались? Под взглядом ее спокойных карих глаз врать ни ей, ни себе уже не получается. — Если я поджарю фениксом задницу каждому придурку, который вьется вокруг тебя с голодными глазами, Мондштадт слишком людьми обеднеет. — беспомощно прижимает он руку ко лбу. — Знаю, знаю, это не твоя вина, ты никого не пыталась нарочно очаровать, но… Внезапно Люмин оказывается близко-близко. — Тогда поджарь задницу себе, Дилюк Рагнвиндр, — шипит она и, на носочках вытянушись, встряхивает его за воротник, бледная от злости — только глаза горят да щеки идут алыми пятнами. — Потому что ты здесь единственный придурок, которого я пытаюсь очаровать. Худший из всех придурок. Сердце вдруг заходится как у мальчишки, а язык немеет. — Что? — выдавливает из себя Дилюк. — То! — в запале огрызается Люмин и дергает его за ворот снова, вынуждая согнуться с высоты роста. — И если ты немедленно не наклонишься ко мне, каланча, я пну тебя в колено. Больно. С размаху. Вместо этого, приподняв за талию, он усаживает ее прямо на барную стойку и все равно приходится наклонить голову — такая она маленькая, такая обманчиво хрупкая; закинув тонкие, сильные руки ему за шею, Люмин охотно размыкает губы для поцелуя. Ее глаза теплые и сияющие, от нее маняще пахнет ветром, медом и весенним яблоневым цветом, и это больше чем он бы мог выдержать, все о чем может думать, пока болезненно-жгучий пожар в груди, наконец, утихает, превращается в нечто совсем иное. Теплое. Нежное. Сладкое. Невозможно ни устоять, ни противиться искренне. Будь что будет. — И все же тебе придется снять твои драгоценные правила, — позже бросает Люмин насмешливый и чуть чуть торжествующий взгляд на бесполезный, бессмысленный набор букв в аккуратной рамочке и под стеклом на одной из стен заведения. Как символ всего, что он так отчаянно и бесполезно запрещал себе чувствовать все это время, сам себе запрещал желать. Самому себе, своему упрямству вдруг Дилюк усмехается; и глупости, и безнадежно мягкому сердцу заодно.  — Ну или просто уволю тебя сначала. — решает он, пряча нежность и смех под ресницами. Люмин возмущенно округляет глаза и колотит его маленькими, крепкими кулаками по груди и плечам, обзывая сухарем, тираном и самодуром. И все равно целует опять.