Пошли покурим?

      Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему.       В этих словах кроется огромный смысл. Если семья счастливая, то и её члены в порядке, в достатке и, в большинстве своём, им не на что жаловаться. Но вот несчастливые семьи. Это же просто тонны историй, и каждая отличается от предыдущей. Где-то родители алкаши, а дети подвергаются насилию. В другой не хватает одного из: отца или матери, из-за чего в дальнейшем ячейка общества распадается. В следующей дети встали на скользкую дорожку преступности, например, закладки прячут или играют в казино.       И семьи рушатся, разваливаются без любви и внимания, их ценности стираются в пыль и развеиваются по ветру, так, будто ничего и не было. А всё, что остаётся — это выцветающий штамп в паспорте или роспись на документах. Мелочь, о которой никто и не вспомнит. Бумаги будут пылится годами в дальнем углу кладовой, ведь люди вовлечённые не захотят даже пропускать мысль о том, что было в прошлом, не захотят видеть, не захотят вспомнить.       А на пыльных руинах возведут новое здание с позолоченным названием «Новый брак» или «Новая семейная жизнь». Кому-то повезёт, и история правда станет новой, возможно даже счастливой, но другие люди, не осознав своих прошлых ошибок, повторят их. И снова — пыль, старые документы, угол кладовой.       У многих людей такие коробки с "приветами" из прошлого заняли не одну комнату и не один угол. Многие прячут переполненные дома.       Но скрывают не от кого-то постороннего, а от самих себя.       Потому что боятся, потому что неприятно, противно и мерзко. И опять же, в первую очередь, от самих себя.       Хочется что-то исправить, вернуться в прошлое, найти ошибку и спасти отношения, чтоб те остались в порядке на долгие годы вперёд.       Но есть ли гарантия, что, найдя одну ошибку и исправив её, ты в дальнейшем не сделаешь другой?       Но осечек бояться не стоит. Чем больше ты делаешь неправильных действий, тем больше опыта получаешь. Но вопрос в том, будешь ли ты пользоваться этим самым опытом или из раза в раз наступать на одни и те же грабли.       Ген вот считает, что его мать как раз строит здание за зданием на покосившемся пыльном фундаменте старых ошибок.       Новый брак за новым.       И за каждым разводом следуют сопли слёзы, разочарованные выкрики: «Ну я же его так любила!». Возможно она и любила каждого из своих пяти мужей, но они её навряд ли. А за истерикой следовало что-то вроде: «Нет, они уходят. Все уходят. Какой раз-то уже. Наверное, дело всё же во мне.». Но, очевидно, это было не так. Не ищите оправдания херовым людям. Нельзя засунуть цветы в жопу и назвать это вазой.       Женщина, что сконцентрировалась на поиске своего счастья, совершенно забыла о счастье своего ребёнка. Мать Гена была слишком наивной и доверчивой, многим удавалось вступить с ней в брак, а после пары месяцев забрать половину имущества. Асагири имела хорошую должность и работу с довольно большим количеством ноликов в ежемесячном чеке заработной платы, так что часто становилась жертвой любовной драмы, но из раза в раз ничему новому не училась и своих оплошностей не понимала.       Ген же наблюдал за её скитаниями молча и со стороны. Это её проблемы, да и что мальчик мог сделать? Правильно — ничего.       Если он пытался что-то сказать или намекнуть маме на намерения альфонса, его тут же избивали, угрожали и тому подобное.       Так что парень, наученный горьким опытом, молчал, не влезал не в свои дела и терпел. Ген лелеял сладкую надежду, со своим совершеннолетием съехать от матери и её хахаля. Он откладывал деньги, больше не влезал в ссоры старших и всё чаще просто уходил в свою комнату к коту.       Если мать проебала свою жизнь, и, по умозаключениям Гена, помочь ей было уже никак, то парень не хотел делать со своей судьбой тоже самое.       Нынешний "папа" был невысок, плотного телосложения и темноволосый. С Геном он пытался разговаривать, даже, возможно, хотел наладить общение, но закрытого парня хуй растормошишь, так что все попытки пресечены были на корню. Они не общались, максимум здоровались и прощались. Мать была счастлива и, вроде как, наконец нашла того самого. Ген был рад, правда рад. За маму, за себя, его вроде как теперь не бьют, за кота, в которого не летели тапки, вазы и тарелки. В целом, был доволен.       Ширасе взял фамилию Асагири, возможно, хотел показать таким образом серьёзность своих намеренний, был для Асагири-старшей поддержкой и опорой, а Гена не трогал. Хотя, вроде как, чужого сына своей жены он и не любил, ну хоть не бил и на том спасибо. Мужчина закрывал глаза на найденные пачки сигарет, на ночные гулянки и выбитые стёкла в комнате "сына". Не его это дело, не его воспитание.       Возможно, отношение Ширасе к Гену было такое же, как и у парня к тем цветам в коридоре больницы.       Живёт и живёт, хуй с ним.

***

      Процедуры.       Только Ген понял к чему был этот стук в дверь, быстро поднялся, вставил ноги в тапки и в припрыжку побежал к двери.       — Здрасте, — парень оглядывает стучавшего с ног до головы изучающим взглядом. На пороге был высокий, молодой человек, возможно, даже интерн, с тёмными, прямыми волосами и очень жёстким подбородком. На глазах очки, а на бейдже на белом, до боли в глазах, халате выведено маркером косым почерком: «Старший мед. брат Кинро.». Выглядел парень, в целом, очень собранно, даже слишком. Складывалось впечатление, что он даже дышит по графику.       — Добрый вечер, седьмая, пройдите со всеми на физиотерапию. Она на третьем в двадцать втором и двадцать третьем кабинете, — голос приятный, бархатный и очень участливый, будто со старым другом разговаривает, а глаза такие холодные, отстранённые, кажется, даже с льдинками отвращения. Ммм, понятно, противоречивая личность.       — Хорошо, будет сделано, мой капитан, — и, прежде чем Гену что-то скажут, он со звонким стуком хлопает дверью прямо перед раскрывшихся в удивлении глазами за стёклами очков.       Асагири развернулся на пятках с противным скрипом и хлопнул в ладоши.       — Мои ненаглядные, пошлите, — Шишио с Рюсуем с завидной синхронностью поднимают уставшие глаза на Гена. Уставшие, потому что ещё и дня не прошло, а Асагири их уже утомил, — Цукаса, солнышко, убери этот толстенный том, пожалуйста, у меня от него глаза болят.       — Да что ты? Знаешь, Ген, иногда полезно и почитать, а не двадцать минут щёлкать с одного канала на другой, — Цукаса абсолютно спокойно встаёт, подходит к Нанами и берёт того за шкирку целой рукой. К чему это? Непонятно. Неужели Рюсуй сам не дойдёт? Неясно.       — А меня? — Ген бы тоже не прочь спокойно повисеть и построчить что-нибудь в телефоне, как Рюсуй сейчас, но у Шишио только одна рука.       — А ты на обратном пути, — ну нет, Шишио реально нужно какое-нибудь тихое место без Гена, где можно почитать или просто попялить в потолок, иначе скоро в мире освободится одна пара палёных Гуччи.       — Ок-ок, только не забудь, ты обещал, — и Ген проходит буквально два метра и у самой двери запинается об ковёр.       На выдохе чуть слышно проносится тихое «Блять», прежде, чем Асагири целует пол.       С грохотом тощая тушка оказалась на кафеле под ошарашенные взгляды сопалатавцев.       — Ты в порядке? — Рюсуй был брошен на произвол судьбы Цукасой, и быстро подошёл к другу.       — Заебись, — кряхтя, Ген не поднимая головы, всё так же лежит на полу, выставив большой палец в вверх. Руки и ноги парня разбросаны в хаотичном порядке, а гипс, кажется, треснул.       — Боже, блядь, горе ты моё луковое,— Шишио берёт Гена так, как взял ранее Нанами и чуть встряхнул.       — Кажется, я сломал ещё что-то. Только очень глубоко.       В итоге беднягу погрузили на плечо и так понесли на третий этаж. Там в рядки сидели покалеченные подростки с костылями, некоторые даже с колясками.       Просидели так не долго, очередь двигалась быстро, и коридор стремительно пустел. Когда парней запустили в кабинет, внутри всё было так же бело и чисто, как и во всей больнице, и вошедших посадили за аппараты. Через несколько минут пропищал датчик, и замигала лампа, Ген первый освободился от металических держателей и выскочил наружу, а потом стремглав спустился с лестницы.       — Он вроде еле живой был, — досадливо протянул Нанами, выходя следом за умчавшимся Асагири.       — На нём всё как на собаке заживает, к тому же Ген — та ещё королева драмы, — поддержал Шишио и закинул Рюсуя на плечо, — Пошли?       — Ага. Спасиб, что таскаешь.       — Да как бы мне форму хоть одной руки в этих стенах не потерять, — это было довольно эффектно. Нанами весил больше шестидесяти пяти килограммов, а его таскают тут как мешок с картошкой, в целом, даже не утруждаясь.       В след за Геном двое спустились на первый этаж, там по коридорам и через холл, парни зашли в столовую, где в окружении пары тройки человек сидел Асагири и что-то активно рассказывал. Завидев друзей, тот помахал, приглашая на места.       — Вооот, — заговорчески протянул Ген, — это Цукаса Шишио и Нанами Рюсуй. Мы вместе в седьмой живём, ждите нас сегодня вечерком.       Дальше Асагири снова отвлёкся и продолжил вещать с того места, где его прервали, а парни приступили к трапезе. Правда, вряд ли то, что подавали можно назвать едой. Умершая, в прямом и переносном смысле, котлета, почему-то на гарнир каша, вот только не понятно овсяная или гречневая; и компот, его столько разбавили, что и вкуса нет, и по цвету он уже не красный, а светло-светло-розовый. Ну проглатывать это надо, или понос или смерть от голода. Лучше уж пострадать пару часов у толчка, чем твои друзья дебилы на твоих похоронах буду стоять в чёрных вуалях и плакать, как какие-нибудь светские львицы. В частности речь о Гене. Если в такой ситуации он сам не окажется накрыт крышечкой.       Потом поднялись на второй, прошли в первую палату. Та, также как и седьмая, была рассчитана на четыре человека, но пришло как минимум пятнадцать, так что ютиться пришлось очень сильно. Девушки уличили момент, запрыгивали на колени, некоторые даже сломанные, парней, чтоб место хватило. Ну а когда всё более менее утряслось, и Гену дали пространства разгуляться, Шишио напрягся, увидев выражение лица того. «Пока мозг взвешивал и думал, у жопы вдруг возник план, блять.» быстро пробежало у Цукасы в голове, и он предпочёл отвернутся. А вот Рюсуй кипиш не пропускает.       Решено было сделать забег по коридору на костылях и колясках. Ставили деньги. По хлопку начинали бежать от начала коридора до стеклянных дверей. Ген отжал у какой-то девушки костыли, а Нанами отрыл коляску. Танака и Мисаки там тоже были, ставили деньги. Со стороны их обжимания выглядели немного противно и смехотворно. У девушки рука в гипсе, у парня — нога. Ну их дело.       Короче говоря, ожидаемо или нет, но выиграл Ген, пару ребят—соперников заносило на поворотах, хотя там, блять, прямой коридор. Ну дрифт, всё дела. Рюсуй до конца не докатил, с одной рукой на коляске сложно. Асагири отдали деньги, довольно много для больничных гонок. Два касаря и ещё сотку накинули. Ген сделал пометку: сходить в ближайший магаз или, может, кого-нибудь выловить и попросить сходить. Ну это потом, это завтра.       Подуставшие спортсмены единогласно решили пойти покурить. Но надо же было какому-то еблану притащить траву. Это или гашиш или анаша, Цукаса не понял, да и слава богу, а вот Ген с Рюсуем вызвались раскурить косяк.       На седьмом этаже было тихо, только эхо с матами разбавляло мёртвое молчание строительных лесов, плитки и пыли. Окон нет, только дыры в стенах — запах курева внутри не задерживается. Идеал места для вот таких тусовочек.       А потом Ген блевал, за ним блевал Нанами, за ним снова Асагири и так по кругу. Цукаса держал волосы одному, потом другому, затем они держали их друг другу, пока Шишио пошёл за водой. Вопрос в том, упала ли смесь ужина и желудочного сока кому на голову, ведь блевали в пустые дыры окон. С седьмого этажа.       А сейчас всё резко стихло. Компания ушла. Звуки исчезли вместе с ними, поглощаемые тишиной бетонных стен. Ген сидел теперь на жопе ровно, возможно, в первые за весь день, не считая тех нескольких часов, бессмысленно потраченные на сериал. Каждый вздох и выдох разносился по этажу гулким эхом, оживляя сумерки. Хотя было уже темно, и лунные лучи белыми полосами падали на захламлённый пол, а звёзды мерцали на чёрном полотне неба, было тепло. Как летом в июле.       И Асагири сидел спокойно, вслушиваясь в мирное дыхание всё ещё зеленоватого Рюсуя. Если б здесь один сидел, было бы стрёмно. Ген одиночество не любил, вне зависимости от обстоятельств, но Судьба — женщина капризная, и по иронии Ген как раз таки постоянно был один. В частности, из-за матери и её похождений, но и из-за своей глупости. Иногда тупо хочется человеческого тепла и ну, банального внимания. А обдолбанный мозг думает не в том направлении. И тут, как лампочка в двухцветной голове родилась идея.       — Рюсуй, — голос был немного хрипловатый, а во рту стоял неприятный привкус.       — Мм? — кажется парень уже дремал. Устал бедняга.       — Давай засосёмся? — жопа ищет приключений.       Сон у Нанами как ветром сдуло. Даже глаза перестали слипаться.       — Чё? Ты еблан?       — А то ты не знал?       — Ну догадывался. Ген, ты серьёзно?       — Ну типо. Мне интересно, просто, —Асагири тупо моргнул, будто не понял реакции друга.       — Чел, мы только что блевали. Практически синхронно. Лично у меня во рту кота похоронили, и я бы тебе не советовал туда лезть, — Нанами в поцелуе с парнем не видел ничего позорного, тем более с другом, товарищем типа Гена. Просто, обстоятельства не подходящие.       — Да, — усталый выдох, будто вот эти самые леса сам до седьмого этажа таскал, — Думаю, ты прав. Просто, мне так грустно.       Ну вот, привет, сопли, слюни, истерика. Рюсуй не был прям бест френдом Гена, но общались они достаточно, да и бухали вместе они внушительное время, чтоб Нанами по первой фразе мог понять поток пьяного или обдолбанного монолога Асагири.       Но вот всё нытьё прекращается, ведь в дверях показалась знакомая шевелюра тёмных волос. Ммм, водичка. Слава тебе, господи.  Сушняк реально убивает.       — Как вы тут? — спросил Шишио, передавая по бутылке сидящим, —  Блять, а мне вас потом отряхивать. Хули в пыль-то самую сели.       — Солнце моё, не дёргай меня,пожалуйста, — конючил Ген, — А то я чувствую, вторая волна близко.       Хотя, говоря по правде, это скорее уже третья.       — Да сиди, кому ты нужен, — взгляд Шишио забегал между Асагири и Нанами. Но вот первый резко побледнел, а потом позеленел. Радуга, ебучая.       — Цукаса, если я умру, обещаешь плакать, — в глазах читалась мольба, а тёмный цвет глаз Гена контрастировал с цветом лица.       — Если я сейчас разревусь, обещаешь сдохнуть? — а, понятно. Ну да, пошёл я нахуй.       На самом деле, Цукаса просто привык отвечать Гену колкостями. Но если Асагири умрёт, Шишио правда будет плакать. Но не сейчас, если Ген прям щас упадёт бездыханным телом — Цукаса охуеет.       В общем, попили водички, ещё немного поныли о том, как плохо переживать отходняк, хотя, это был не он, парней бы за двадцать минут не отпустило, просто, организмы оказались не готовы. О жизни поболтали, опять поныли, а потом получили втык от Шишио. Ну как бы нехер. Сначала волосы держи, потом за водичкой сгоняй, а ещё отрехни, донеси. Ну и всё в этом духе.       Палата встретила прохладой плитки, запахом цитруса. Мандаринки всё также валялись на тумбе — и лёгкими порывами сквозняка из открытой форточки.       Тихо. Звенящая тишина. Даже противно.       Ах да. Точно. В довершение к раскалывающейся голове, отёку суставов и ломоты во всём теле ещё...       Очень хотелось курить.       Прям пиздец, как сильно. Срочно сигу в зубы, зажигалку, этот до нельзя приятный звук, когда чиркают колёсиком и какой-нибудь кавер в наушниках. Ну в данном случае хотя бы телик включите, пожалуйста.       Шишио будто мысли читая, повернулся к пульту и щёлкнул по красной кнопочке. Ящик зажужжал, звякнул экран и загорелся. Снова новости, те же, что и днём, но только с дополнениями последних событий. Дамочка в студии что-то без умолку трещала, сообщала и вводила в курс дела, но у Гена уши, как ватой заложило. Парень повернулся благодарным взглядом к другу, что выхватил его мысли из воздуха, быстро скользнул взглядом по Нанами, который скинув тапки, принялся снова за свой телефон.       Окно не закрывалось с момента их пробуждения, так что в палате прохладно, но не холодно, чуть кожу покалывает иголками морозца ещё не растаявшего снега и уличной свежестью.       Ген достал свою помятую пачку из под матраса, открыл и увидел одиноко лежащую бумажную палочку. Да, сегодня явно не его день. Сиги, блять кончились. А сейчас он бы ни одну скурил, даже обидно. Что за издевательство?       Ну ладно, хоть что-то есть же. Пачка сминается и рвётся до неузнаваемости продукта, а сигарета показывается в тонких пальцах.       Темно, тихо. Никто свет не включил и даже не пытался разбавить тишину. Рюсуй в неизменном положении, а Кас, кажется, решил спать ложиться. Оно и понятно, двух парней — хоть и лёгких — с седьмого на второй этаж. Та ещё задачка.       На часах уже за полночь, на их пролёте никого, все ушли в первую. Это там гремит музыка, там пьяные разговоры, запах наркоты и там табачный дым. Можно конечно попробовать стрельнуть у пары человек, но идти тупо лень.       Ген, смирившись со своим положением, достаёт зажигалку из ящика и подходит к окну. Дует. Как бы не заболеть. Мысль эта присутствует, но сразу затмевается чем-то более навязчивым. Чирикает красная коробочка, во мраке комнаты появляется слабый огонёк, что слегка трепещет под сквозняком.       Первая затяжка.       Дым выбивает оставшиеся мысли и заполняет уставшее сознание. Через лёгкие распространяется по всему телу, и, кажется, даже дышать стало легче.       Асагири ещё долго так стоял, скурил всю сигарету быстро, и трёх минут не прошло, но в окно пялился долго. Просто смотрел, просто думал, просто не знал, чем себя занять.       Снег красиво блестел под лучами луны, и Ген залип, думал, смотрел, наслаждался красотой. От нечего делать, решил спалить фильтр. Воткнул его в снег на козырьке с той стороны окна и поджёг. Неприятно запахло, в ночи затлели пепельные части бумажки и этой непонятной ваты.       Ген наконец чувствует усталость, глаза слипаются. Парень тихо и аккуратно обходит, уже спящего Рюсую, Цукасу, что мирно посапывает, и ложится в постель.       Ну ладно, бошка завтра заболит ещё сильнее, ибо придёт реальный отходняк, и так-то с куревом это всё мешать не стоило, но как-то похуй. Слава богу хоть полегче стало, да заснуть получиться. И на этом спасибо.       Последнее, что Асагири увидел это залетающие в их палату снежинки.

***

      На стене ужасно мерно тикали часы. Их противный звук бил по ушам, пробираясь до самого мозга, создавая неприятный гул. На пункте, или ресепшене — называйте как хотите — сидела женщина в годах и что-то пыталась втолковать шебутной мамаше. Рядом плакал ребёнок. Чуть дальше ссорились два мужика, орали.       Господни, да что ж такое?       — Бякуя-сама, добрый вечер, — медсестра, по виду опытная, со стажем, подошла к одиноко сидящему мужчине.       — Не сказал бы, что вечер добрый, — хмуро отозвался Ишигами.       — Да, прошу прощения. Вашего сына доставили, ну вы и сами в курсе, гипс уже наложили. Мальчик скоро должен выйти из-под наркоза, — закончила женщина и успокаивающе улыбнулась. Вот только это не помогло.       — Да, спасибо.       — Боюсь, что вам нельзя оставаться здесь. Сейчас привезут новых пациентов, вам бы домой собираться, — Бьякуя нахмурился, но всё же медсестра была права. На молчание она просто покачала головой.       — Завтра, в часы посещения вы можете увидеть сына, — в руки к мужчине опускается аккуратная бумажка, — А сейчас вам лучше ехать домой.       — Да, спасибо, — Ишигами поднимается, берёт своё пальто и идёт к стеклянным дверям, — До свидания.       — До свидания, — отражает женщина, и разворачивается. Новые пациенты, новая работа. Ночная смена.       Бьякуя ушёл, и только в машине смотрит на содержимое маленького сообщения.       «Ишигами Сенку. Второй этаж второго крыла, девятая палата. Часы посещения: 17.00-21.00»