Невозможное трио

      В левой руке идеально лежит скрипка. В правой — смычок, которым я вытягиваю из неё звуки. Моя голова — на побороднике. Пальцы правой руки поочерёдно зажимают ноты на струнах.       До. Ми бемоль. Соль бемоль. Фа. Ля. Си бемоль. До. Ре бемоль. Ми бемоль. Фа. Пауза.       Я снимаю смычок со струн.       Вместе со мной затихает виолончель. Рояль продолжает свою мысль.       Теперь мы с виолончелью опять вступаем в разговор, редкий случай — по клавишам никто не ударяет.       Начинается что-то вроде спора. Пол такта наши с виолончелью, а пол такта — рояля. Всё это выливается в его длинную тираду на высоких тонах. Мы подхватываем. Разговор закончился.       И мы с виолончелью опять затихаем. Мы ждём, пока плач рояля закончится. Да, нам тоже плохо. Каждому по-своему. Но мы тоже скорбим. Не по Рубинштейну, которому писалось это трио. Нет. У нас, у каждого, своя боль, которую мы выражаем, через эту музыку.       У нашего виолончелиста 2 года назад повесилась подруга. Они не были очень близки, но ему было больно. И я слышу эту его скорбь в каждом звуке, который издаёт его инструмент.       Или наша пианистка. В восем лет она осталась только с отцом. И пусть свою мать она плохо помнит, только смутные образы, однако именно этой болью утраты. Их с отцом болью, она играет. Эта боль, давно уже ослабшая, служит ей толчком для игры.       Ну, и я. У меня осенью умерла бабушка. Буквально на моих глазах увезла скорая, а потом, спустя 2, а может и 3 — не помню точно — часа, позвонили из реанимации. Я безумно скучаю. Мне всё ещё больно. Скоро уже год как её нет, но я всё ещё боюсь тишины в квартире. Я боюсь остаться одна. Я боюсь, что ещё кто-то умрёт. Я боюсь… да я многого боюсь! И всё об этих страхах, о том как я скучаю, я высказываю посредством музыки.       Наш общий плач подходит к концу. Я вывожу последний на сегодня четырёхнотный аккорд. Жду, чтобы рояль затих. Медленно опускаю смычок. Следом за ним скрипку. Стою. Не двигаюсь. Зал апплодирует. Зал в восторге.       Я им всем улыбаюсь. Кланяюсь. Какое-то знакомое лицо дарит мне цветы. Ещё одно. И ещё, и ещё и ещё. Четыре букета. Я, наверное, бы удивилась. Я, наверное, бы порадовалась. Но сейчас я хочу домой. Туда, где никого нет. Хочу под тёплый, обжигающий душ, где можно будет позволить себе слёзы.

***

      И я плачу. Мне больно. В груди пусто. Я устала. Я не могу! Верните мне её, пожалуйста! Пожалуйста, верните!       Горячая вода теплее слёз. Я чувствую, что плачу, но самих слёз на коже не ощущаю.       Боже, дай мне сил всё это пережить. Говорили — первая неделя хуже всего. Ничего подобного. В первые неделю, месяц и полгода было плохо остальным. Я же была спокойна. Я давила свои эмоции, чтобы мама не винила себя. Я делала всё что могла, лишь бы она не так скорбела. Я им всем улыбалась.       А теперь не могу даже один вечер провести без слёз.       Наверное так выглядит ад. Так ведь? И все эти котлы, на самом деле, находятся где-то в районе солнечного сплетения. Там, где ярким огнём горит вина.       Я выключаю воду. Глаза всё ещё застилает полупрозрачная пелена. В голове бьётся только один вопрос: «Зачем, вообще, я живу?»       Но, тем не менее, завтра с утра мы опять встретимся с ребятами, мы опять будем репетировать, повторять программу, готовиться к конкурсам. А вечером, давя в себе слёзы, мы снова будем играть всё это же невозможное трио в этом же зале.