О свободе

Жить мыслями о смерти — совсем не означает “жить” в привычном смысле слова. У этого есть свой, сакральный смысл, собственный, в чём-то даже возвышенный. Ведь в первую очередь это значит — жить мыслями о свободе. Когда говоришь такое кому-то, совершенно не осведомлённому об абсурдной пустоте существования, тот, ожидаемо, ничего не поймёт. Совсем ничего, ведь люди не привыкли задумываться о подобных вещах, факт своего нелепого бытия их пугает. Дазай, к своему великому горю, не исключение. Он листает “Маленького принца” и невольно убеждается в мысли, что весь мир — ничего не понимающие взрослые. Собственное тело кажется тяжёлым — наливается свинцом с каждым годом всё больше, тяготит, словно приросшее к земле, и Дазай даже оглядывается изредка вниз, на собственные ноги, чтобы убедиться — нет, ещё не прирос. Пока нет. Но очень скоро будет, если ничего не сделать, не сглотнуть в горле мерзкий тошнотный ком и шагнуть с ограждения крыши, не унять предательски дрожащие руки, в которых так призывно сверкает лезвие распакованного одноразового скальпеля, не влить в себя разведённую в стакане воды адскую смесь антибиотиков. Он знает, что спасение здесь, совсем рядом, маячит белыми отблесками больничных ламп в кабинете Мори, но Дазай слишком труслив, чтобы протянуть в ответ руку — пытается, мнётся, однако никак не решится. И в пропасть не прыгнуть, и “взрослым” должным образом не притвориться — разве может быть пытка хуже? Тех, кого запирают в подвалах штаба, по крайней мере в конце концов одаривают смертью. Кто-нибудь мог бы сжалиться и над ним. Но только быстро, точно, и чтобы сразу — космос. Дазай вычерчивает ногтями линии на своей коже, щупает ниточки вен — дешёвая имитация вселенских путей, грязная и наполненная кровью. Привязавшая его к глупому праздному миру. Если и терпеть, то только от ночи к ночи, от избавления к следующему избавлению. С Чуей хорошо. Он горячий, яркий-яркий, как вспышка на солнце, перелюбленный им множеством мелких веснушек. Полная противоположность того, о чём Дазай грезит, и, наверняка, когда Мори ставит их вместе, то именно об этом и думает — чтобы хоть крупица его глупого тёплого света попала к Дазаю. Именно так все и должны думать, видя, как они препираются и лопают к чертям вражеские головы, а потом засыпают в машине, привалившись к друг другу. Хиротсу украдкой поглядывает в зеркало заднего вида, тихонько улыбаясь, когда думает, что Дазай его не видит, и, боже, как же это злит. С Чуей хорошо не потому, что благодаря ему в Осаму вдруг откуда-то должно взяться желание жить. Просто Чуя дарит свободу. Дазай, разумеется, понял это не сразу. В первый раз он кусался, дёргая Накахару за воротник в отместку за натянутый в кулаке галстук, и почти физически обжигался о чужую кожу, тем не менее не желая уступать ни шага. Теперь же он тонет в манящем контроле чужих сильных рук и отдающего указания голоса, вскидывая бёдра выше и двигаясь навстречу умелым пальцам внутри себя, желая лишь одного — чтобы Чуя не останавливался никогда. Пускай он не может достичь освобождения физически, слишком робеющий перед воспоминанием об уже пережитой боли, но всё-таки с облегчением хватается за сладкую слабость в своём теле, доверчиво льнущем к Накахаре под напором ласково-жестоких прикосновений. Если он будет достаточно раздражающим, то Чуя его может даже и придушит — не насовсем, только чтобы вдыхать более рвано, пока тот вбивается в тело и шипит на ухо всевозможные ругательства. В следующий раз Дазай обязательно его уговорит. А пока он лишь обезумевше глядит перед собой широко раскрытыми глазами, стоит Чуе схватить его за щёки и повернуть лицом к себе, чтобы потребовать хрипло: — Не отводи глаза, пока я тебя трахаю. Иронично, что именно от этого тянет запрокинуть голову до хруста и зажмуриться. А Чуя начинает двигаться, войдя полностью. Дрожь пронзает каждый миллиметр, лишая возможности думать, слышать, существовать. Он такой невозможно горячий, как Чуя удерживает в себе столько тепла? Может, он согласится забрать и последние крохи из его тела? Дышать тяжело даже без милосердной руки на своем изнывающем горле, а Дазай смотрит, как ему и велели, на опавшие по веснушчатым плечам рыжие кудри и покрытые румянцем скулы, острый разлёт ключиц и выстанывающие его имя губы, и чувствует, как весь немеет. Он не повержен, пусть никогда и не победит. Кровать скрипит от движений, оставшаяся на одной руке чёрная перчатка — от слюны и смазки. От оргазма его всего трясёт, заставляя выгибаться над простынями и цепляться ногтями Чуе в спину и плечи, отчего тот стонет и рычит в ответ, прикусывая сильнее шею и дёргая волосы. С ним даже боль сладкая, ласкает нервы почти бережно, как-будто не было у них с Дазаем всех этих лет борьбы. Или как-будто с Чуей они и не важны. Приятная судорога одолевает тело и то на время совсем проваливается к обещанной невесомости. Каждый раз Чуя убивает его снова и снова. Подводит к краю, позволяя смотреть вниз, пока сам держит за локоть, и это самое близкое, что Дазай когда-либо испытывал к столь желаемой свободе.