Кошмары

      Иногда Грому снились кошмары. Его дыхание становилось сбивчивым, он вырывался из тёплых объятий, и, откатываясь на край кровати, бесформенной глыбой оставался там. Было видно, как нервно подёргиваются его плечи, в каком напряжении находится каждая мышца. Он часто хмурился, бормотал, фыркал, будто ругаясь с кем-то, а на висках крошечными шариками выступали капельки пота. Тогда Эш, как правило разбуженный неаккуратным движениями, усаживался рядом и мягенько, стараясь не разбудить, гладил его плечи, спину, перебирал волосы цвета пшеницы и обязательно о чём-нибудь разговаривал. – Гром? Молчание. Уборщику становилось нестерпимо досадно от того, что отголоски так нелюбимого прошлого находили лазейку и пробирались в сны охранника, гоняя того по бессменным локациям: обшарпанным коридорам и обветшалым классам того самого ненавистного здания. И если днём Эш был способен заговорить, отвлечь, успокоить и поддержать, то ночью, когда они были разделены эластичным барьером сна и бордствования, взять контроль над ситуацией было куда труднее. – Что случилось? – Да как... да как вы смеете! – сипло доносится из-за массивной спины, – я же для вас стараюсь... Бурый шрам на правой щеке превращается из кривой в ломанную от несчастного, почти отчаянного выражения, которое заняло место на лице Грома. – Что они говорят? – Никчёмный... отвратный... ненужн- , – он начинает задыхаться, хрипя, почти плача глотая слова. Эш вмиг оказывается у самого его лица, прижимаясь щекой и шепча тихие успокоения, зажимает его кисть в своих ладонях, медленно перебирая пальцы, гладит их и прислушивается к каждому движению чужого тела. – А ты уверен, что они говорят именно так? – пристраивается поближе к чужому уху и продолжает: – Может быть, они говорят, что ты замечательный? Гром на секунду замирает, будто прислушиваясь. – Великолепный педагог? Пример для подражания? Самый лучший человек на свете? Уборщик не был уверен, что это сработает, но на веснушчатом лице появляется кроткая улыбка, когда шрам медленно теряет свои изломы, а выражение лица спящего становится более отстранённым, мягким, расслабленным. Эш чувствует, что его работа здесь сделана. Как нельзя кстати приходится вдруг накатившая на всё тело приятная свинцовая тяжесть. – Не глупи, Гром. Ты прекрасный, и ты это знаешь, – шёпот становится еле слышимым, почти осязаемым, – так что не позволяй уродцам из сна диктовать тебе, кто ты, – невесомый поцелуй в висок. Шотландец прижимается сзади и утыкается носом в чужой загривок из неосознанного желания заслонить любимого от любого удара в спину; защищая, оберегая. Вскоре весь шум стихает на нет, уступая место унисону из двух ровных дыханий.

***

      Гром просыпается со смесью из странных ощущений. Из приоткрытого окна вместе с солнечными лучами пробивается болтовня с улицы. Эш деловито поправляет свой комбинезон, недовольно ворча на очередное пятно от хлорки, которое волшебным образом появилось за ночь. – Знаешь, мне снился такой странный сон... Уборщик отвлекается от отчитывания синей ткани и вопросительно поднимает взгляд. – Ну, то есть, всё начиналось как обычно, но потом что-то пошло не так... Мне кажется, меня там хвалили... Эш деланно вскидывает брови, но Гром, поглощённый попытками вспомнить, что же именно пошло не так, не замечает этого. – Мало ли, – шотландец пожимает плечами, – всякое может присниться, - и, вдруг вспомнив о каком-то срочном поручении, кинув быстрое "я побежал, не скучай", вылетает из комнатушки, ловко придержав дверь ногой, чтобы та не хлопнула.