Касания

По вечерам Ли Юэ напоминает ему сувенирную поделку из янтаря. Солнце на закате касается шапок гор, растекаясь по ним плавленным свинцом, бросает длинные рыжие полосы на покатые крыши домов. Острые корабельные паруса в заходящем свете отливают золотом, волны неспокойной гавани серебрятся текучей ртутью. Всего на минуту глазурное небо окрашивается в красный, расцветает вспыхнувшим огненным цветком, прежде чем затухнуть окончательно. Чжун Ли скользит потрескавшимися кончиками пальцев по широкому краю бонсая, собирая исчезающие блики света, будто горьковатое послевкусие медовой настойки. С наступлением ночи в городе зажигаются пузатые фонари, бросающие на стены рыжие всполохи, сгущающие темень по углам. Чжун Ли наблюдает за то и дело мелькающими в тенях могильными всполохами с тягучей, привычной усталостью. В пустоте груди, где раньше гремела цепями его связь с Селестией, тянет какой-то глухой, фантомной болью, названия которой ему всё никак не удаётся дать. По ночам Чжун Ли чувствует себя старше, чем он есть. Будто само время сгущается вокруг него, прячась в тенях, пробираясь солёным ветром под свободные одежды. Тарталья приходит к нему не раньше, чем повисшая над морем луна касается боком острых гор. С запахом жасмина и эвкалипта он приносит с собой шелест ткани и длинные, усталые вздохи. Растрёпанную ржавчину волос, косую, мягкую улыбку, прищур тёмных глаз. Тягучие, шершавые прикосновения вдоль нагретой солнцем кожи. Тарталья прослеживает мозолистыми пальцами впалые трещины на его руках так, как если бы на их месте были выступающие реки вен и сосудов, так, будто болезненной нежностью можно склеить разрушающиеся горы. Сухие от влажной жары губы скользят вдоль оголённой шеи, Аякс тычется носом в затылок, выдыхая горячий воздух. — Моракс, — шепчет Тарталья ему в волосы, проходясь ладонями по ткани свободного хлопкового кимоно. В его голосе сквозит всё ещё не растаявшая обида, проступает немного юношеской вредности. — Не называй меня так, — тянет Чжун Ли лениво, откидывает голову назад, на чужое подставленное плечо. Жёсткий материал наплечников впивается ему в затылок, но он не обращает на это внимания. В груди рассыпается искрами фантомной боли что-то, чего там уже нет. Всё его тело отзывается на чужие прикосновения так же: шипением разбивающихся в порту волн, шорохом спускающегося с гор оползня, дребезжанием натянутой тетивы. По ночам он чувствует окружающее пространство острее, болезненнее, нервы будто не выдерживают взваленной на них задачи. Аякс прижимается к нему сзади, вдавливая собой в деревянные перекладины балкона, запускает прохладу пальцев под небрежно распахнутое кимоно. У него шершавые, испещрённые мозолями и шрамами ладони, и их узор проходится по трещинам на теле Чжун Ли так болезненно-терпко, что хочется кричать. Улица внизу шумит вспыхивающей то тут, то там ночной жизнью, блестит самоцветами загорающихся фонарей, свистит солёным морским ветром. Ли Юэ дышит ночной прохладой, остужая каменные улицы в глубине теней, шелестит волнами разбивающееся о прибрежные камни неспокойное море. Чжун Ли больше не чувствует его так, как прежде, не чувствует себя здесь на своём месте. Ему хочется обратиться камнем, чтобы не видеть в зеркалах всё новые отражения уходящего времени. — Перестань, — у Тартальи серьёзный, глубокий голос, в котором нет ни капли от той наигранной лёгкости, которой он любит вводить в заблуждения незнакомцев. — Ты думаешь слишком много, — глухо говорит он сзади, проходясь шершавостью губ вдоль тянущейся по плечу длинной трещине. В нём шумит океаном сталкивающиеся друг с другом боль и нежность, и Чжун Ли поворачивается в хватке его объятий, чтобы посмотреть Аяксу в глаза. Из-за рыжего света уличных фонарей привычная синева кажется обожжённой, раскалённой в пламени до белизны, ржавчина волос колышется на ветру всполохами неспокойного костра. Чжун Ли целует его мягко и спокойно, собирая языком мелкие трещинки сухих губ и влажную гибкость чужого языка. Это не обещание и не успокоение — это искрящаяся отзвуками рушащегося древнего города боль внутри груди, это касания растрескавшихся пальцев на чужой мягкой коже, это стремление быть ближе столько, сколько удастся. Аякс понимает. Аякс целует его в ответ разгорающейся войной, беспокойным штормящим морем. Целует его так, будто любовью и желанием можно остановить течение времени. Чжун Ли подставляется под шершавые поцелуи на шее и не говорит ему, что это бесполезно.