Вместе

Я просыпаюсь и, лежа на животе, чувствую, как по моей спине медленно и осторожно скользят пальцы. От одной лопатки до позвонка посередине, очерчивают его, ведут ко второй, проходятся по выступающей косточке, дальше вниз по ребрам, снова вверх оглаживают позвоночник, чуть сгибаясь. Я улыбаюсь и, не поворачиваясь, говорю: — Доброе утро, Птица. Рука на секунду замирает, затем продолжает путь, а ее обладатель тихо спрашивает: — Как? — Ты пальцы сгибаешь, будто когтями поцарапать хочешь. — Провести, — недовольно поправляет он. — Я бы не стал тебя царапать. — Знаю, солнышко. Слово неправильное подобрала. Рука снова останавливается и на сей раз больше не двигается. Я мысленно чертыхаюсь. Ласковое обращение было добавлено по привычке, просто еще до конца не проснулась. Как-то мы ночью не успели поговорить о границах и нашем дальнейшем взаимодействии, немного не до того было. Уснули-то уже под утро. — Получается, я теперь могу лезть к тебе со всякими нежностями? — деловито уточняю, пытаясь перевести все в подобие шутки. — С чего вдруг? — интересуется Птица. — Значит, между нами только секс? — говорю и вздыхаю с притворным разочарованием. — Жаль, конечно. Ну, ладно, тоже неплохо. Некоторое время он молчит и даже не шевелится. Я еще раз ругаюсь сама на себя, напоминая, что рядом не Сережа, который практически привык к моему дурацкому юмору и ужимкам. Надо спасать ситуацию. Начинать расставлять все точки прямо с утра мне совсем не хочется, но придется. Я надеялась, что хоть до завтрака дотянем. Птица наконец двигается, сгребает меня в охапку и заставляет прижаться спиной к его груди, жарко шепчет на ухо: — Всего хочу. — Всего? — переспрашиваю немного обалдело. — Да. Я говорил уже. Всех этих нежностей твоих и слов, и чтобы ты вечно лезла ко мне как к нему, возилась как с ним, но не из-за того, что тело одно. А чтобы для меня. — Рычать все равно же будешь, да? — Буду, — честно говорит он. — Если зарвусь, останови Волковскими приемами. Потому что я не знаю, как ощущается все то, что ты делаешь для Сережи. Не понимаю этого. Птица трется щекой о мое плечо, принимается водить руками по телу. — Заставь меня понять, — продолжает он. — Научи. Спорь со мной, доказывай, используй любые методы. Тебе я разрешаю. — Предлагаешь привязать тебя к стулу, чтобы по голове погладить? — с сомнением спрашиваю, разворачиваясь в его объятиях. Теперь от желтых глаз никуда не спрятаться, но я и не собираюсь. Беру его лицо в ладони и смотрю без страха, потому что они действительно прекрасны. Будь в них морская синева или горячий янтарь, не важно. — Привяжи, — соглашается Птица, разглядывая мое лицо. — Давай все-таки без радикальных методов, — предлагаю, поежившись. — Просто будем двигаться постепенно. И давай заключим такое же соглашение, какое есть у нас с Сережей. Если что-то не так, то не молчим, а говорим об этом. — Посмотрим, — произносит он, но явно нехотя. Я не пытаюсь дальше продавливать в него эту мысль, сам потом поймет, что так проще и лучше. Вместо лекций о пользе разговоров по душам обнимаю Птицу и прижимаюсь щекой к груди, снова чувствуя напряжение в его теле. Вчера все было спонтанно, быстро и горячо, поддаться возбуждению оказалось довольно просто и для него тоже. А вот с другим физическим контактом у нас явные проблемы. Я бы отступила, но он же сам сказал, что хочет, верно? Мне раньше даже в голову не приходило, сколько раз Птица наблюдал за тем, как я обнимала Сережу, дарила ему нежные прикосновения и поцелуи, все тепло, что могла. И знал, что он этого никогда не получит, даже если захочет. Глядя на всю его жесткость и властность, иногда забываю, что в нем от Сережи может быть больше, чем Птица хочет признавать. Возможно, ласка ему нужна чуть меньше, чем самому Разумовскому, но все равно нужна. — Они болят? — спрашивает Птица, обводя пальцем контур оставленного им следа на моей шее. — Нет. Ткни в свой, если не веришь. — Меня не интересуют мои, — говорит пернатый. — Я хочу знать, больно ли тебе. — Нет, Птиц, не больно. Мне с тобой очень хорошо. А еще дико стыдно за то, что ожидала от него другого. Допускала мысль о том, что он может быть жесток и глух к моим желаниям, будет делать, что захочет, не заботясь о том, что причинит боль или другой дискомфорт. Стыдно, Ася, очень стыдно так о нем думать просто из-за того, что он не щадит зарвавшихся преступников. Ведь Птица всегда держал свое слово, ни разу не навредил мне физически. — О чем ты думаешь? — спрашивает он, пристроив подбородок на моей макушке. — О том, как мне повезло заполучить таких парней, — отвечаю я и медленно глажу его по ребрам. Тут же чувствую напряжение. — Прекратить? — Нет. Поговори со мной. — Что ты будешь на завтрак? Мне хочется вафель, но делать их лень. Давай попросим Марго заказать доставку. Чего бы тебе хотелось? — Пусть будут вафли, — соглашается Птица. — С чем? Я люблю с клубникой, всегда их беру. — Такие же. — Тоже любишь клубнику? — Не знаю, — помедлив, отвечает он. Черт. Я-то думала, что почувствовать себя еще более стремно не смогу, но нет предела совершенству, да? Похоже, нам с Сережей придется не только учить Птицу не быть категоричным засранцем по отношению к миру, но и учиться не быть таковыми по отношению к нему самому. — А давай разные возьмем? — предлагаю, подняв к нему голову и напустив в глаза побольше надежды. — Хочу что-нибудь новенькое попробовать. Можно? — Можно, — усмехнувшись, разрешает Птица. Я даю Марго соответствующие указания, радуясь ее существованию, и возвращаю внимание к шикарному растрепанному мужчине в своей постели. Тот снова смотрит на меня нечитаемым взглядом, будто просто не может не смотреть. Я же не могу удержаться от того, чтобы прильнуть к нему и греться в его тепле. — Еще один момент, — подаю голос, заработав раздраженное сопение над ухом. — Сережа хочет, чтобы я что-то меняла в башне, добавляла какие-нибудь детали. Что ты об этом думаешь? — Меняй, что хочешь. Я даже могу по секрету рассказать тебе, зачем ему это нужно. — Расскажи, пожалуйста. — У нас никогда не было дома, душа моя. Сережа понятия не имеет, каково его иметь. Он чувствует себя хорошо в башне, но мечтает о том, чтобы она выглядела иначе, как в дурацком кино. — Уютнее? — на всякий случай уточняю я. — Да. Но сам он ее сделать такой не может. Не знает, как. Пустые светлые комнаты, сделанные под копирку, со стандартной мебелью, полным отсутствием украшений и без какой-либо индивидуальности. Холодные и нежилые. Примерно так и выглядела его спальня, он ведь даже ею не пользовался. Сейчас чуть получше, но я все равно опасаюсь делать какие-то радикальные перемены. Наверно, зря. — А что ты бы хотел? — спрашиваю, отодвинувшись. — Меня устраивает это место, — говорит Птица и тянется за мной. — Лучше, чем детский дом. Я с готовностью принимаю его в объятия, позволяю прижаться щекой к груди, напротив сердца, запускаю пальцы в волосы. — Ты не против таких вещей, как та кружка, которую я купила недавно? С вороной. Если они тебя обижают, то больше не буду. — Мысль о том, что ты думала обо мне, покупая кружку, кажется забавной, — бормочет он, усмехаясь. — Действуй, душа моя. Это наш общий дом. Себя мы тебе уже отдали, как и его. — Боже, Птица. Мне так жаль, что я вырвала тебя прямо из лап революции, — шепчу в притворном ужасе. — Но обратно не отдам, ты теперь только мой. Поцеловав рыжую макушку, продолжаю обнимать его, просто наслаждаюсь нашей близостью. В груди разливается тепло по отношению к этому ершистому чуду в перьях. В данную минуту мне с ним действительно хорошо. Непривычно немного, но мы еще успеем притереться друг к другу. Сейчас же я охотно глажу его тело, постепенно теряющее напряжение в моих руках. Птица приподнимается, чтобы взглянуть мне в глаза, проводит ладонью по щеке. — Я сдаюсь тебе, сердце мое, — тихо говорит он, обводя большим пальцем контур губ. — Я тоже люблю тебя, родной. Есть идея. — Удиви. — Давай закрепим пройденный ночью материал? Ухмылка расползающаяся на его лице красноречивее любых слов.

***

Я стою в студии и смешиваю краски, когда мобильник начинает звонить. Увидев на дисплее имя Дубина, уже ничего хорошего не ожидаю. Либо он жаждет сказать мне, какая я дрянь, либо собирается сообщить новости похуже. Портить такой чудесный день совсем не хочется. После совместного завтрака, во время которого мы с Птицей дегустировали новые вафли и выбирали самые вкусные, он все-таки засел в офисе за работой, сказав, что Сережа спустится ко мне, когда они поменяются. Я же взялась за новую картину. И вот теперь это. Приходится отложить палитру и ответить на вызов. Овцой меня Дубин не называет, только устало сообщает, что недавно нашли одно из захоронений, которые устроили люди Гречкина. Сейчас проводится экспертиза останков, но двоих уже опознали. Я благодарю его и прошу позволить мне самой съездить в Москву, чтобы сообщить Жуйкову о том, что его сын мертв. Отключившись, засовываю мобильник в задний карман, избавляюсь от палитры, чтобы достать новую и смешать совсем другие цвета, потемнее. Вдохновение, навеянное чудесным летним днем, испарилось без следа. Появилось другое, с привкусом горечи и соли. Я берусь за карандаш, чтобы сделать контуры центральной фигуры. Сережа входит в студию, когда набросок почти завершен. Он тихо стоит рядом, не пытаясь привлекать к себе внимание, чтобы не спугнуть мне момент. Я заканчиваю последний элемент, откладываю карандаш и только сейчас поворачиваюсь к Разумовскому. Он хмурится и быстро преодолевает один шаг, разделяющий нас, обхватывает мое лицо руками. — Что случилось? — взволнованно спрашивает Сережа, рассматривая меня. — Ты плакала? Но Птица сказал, что все было хорошо, что… — Это другое, — перебиваю его, обнимая. Коротко рассказываю новости, что сообщил мне Дубин, и добавляю, что завтра хочу поехать в Москву. Разумовский сразу же пресекает мои слова о том, чтобы заказать билет, и напоминает, что у компании есть частный самолет. — Так это же у компании, — возражаю, отодвигаясь. — Я-то не работаю на тебя. — Ася, перестань, — просит он, насупившись. — Ты же моя девушка, ты мое все. При чем тут компания? — Не обращай внимания, — качаю головой и направляюсь к подвесному креслу. Скидываю с него на пол гору подушек, оставляю только самую большую. — Просто ерундой страдаю. Я забираюсь в кресло с ногами, предварительно разувшись. Сережа подходит и садится передо мной, мягко касается стоп. — Что мне сделать для тебя? — спрашивает он, поцеловав мою коленку. — Думаю, тут достаточно места, — предполагаю я, осмотрев свой полукокон. На лице Разумовского появляются сомнения, когда он следит за моим взглядом, но не возражает. Видимо, решает, что если и умирать по-глупому, то вместе. Скрючившись в стороне, жду, пока Сережа сядет на мое место. Само собой, уместиться рядом у нас не получается, хоть мы и пытаемся. Заканчивается эта возня тем, что Разумовский просто утягивает меня к себе на колени и заключает в объятия. Цепь не рвется, кресло не падает, а мы остаемся живы. Ура. Тыкаюсь губами в его подбородок. Сережа понятливо поворачивает голову, чтобы я могла поцеловать нормально. Крепче прижимает к себе и отталкивается ногой от пола. — Ты все знаешь? — спрашиваю, спрятав лицо у него на шее. — Знаю, — говорит он, поглаживая меня по бедру. — Все хорошо, Ася. Мы оба давно уже твои. Просто сейчас мы все признали это. — Давайте только секс втроем не пробовать, — ворчу я чисто для проформы. — Вот уж будет развлечение. — Жутковато, — поежившись, соглашается Сережа. — Ась? — Что такое, солнышко? — Можно я попрошу тебя любить меня чуть-чуть сильнее? — произносит он. Звучит слегка ревниво, несмотря на попытки разыграть легкомысленный тон. Отлипаю от него, чтобы заглянуть в глаза. — Сережа, — совершенно серьезно говорю, коснувшись его щеки. — Ты же понимаешь, что изначально я здесь из-за тебя? И для тебя. Понимаешь, конечно. Ты ведь не можешь не понимать, что я влюбилась именно в тебя. Да? — Наверно, — смущенно бормочет он, пожав плечами. Мягко поворачиваю его лицо к себе. — Все началось с нас двоих, Сереж. Я люблю тебя, солнце мое. Чуточку сильнее, и Птице придется с этим смириться. В конце концов, он тоже любит тебя сильнее. Разумовский собирается возразить, но я легко целую его в уголок губ, а потом в щеку, в висок, в кончик носа и всюду, куда могу дотянуться. Несмотря на дурашливые попытки отстраниться, он в итоге сам подставляется под поцелуи. Мы так увлекаемся, что едва не падаем с кресла. Приходится немного поумерить пыл и просто сидеть в объятиях друг друга, изредка повторяя опасный маневр. — Можно я поеду с тобой? — спрашивает Сережа убирая волосы с моего плеча. — В Москву? Конечно, любимый. Давай поедем вместе, если хочешь. — Очень хочу. — Вот и решили. Завтра нормально? Работа не просядет? — Все хорошо, — улыбается Разумовский, быстро чмокнув меня в нос. — Попозже скажу Олегу. Вряд ли удастся сбежать от него. — Если мы рискнем сейчас уехать без охраны, он до нас пешком доберется и вломит по первое число, — соглашаюсь я. — Лучше не рисковать. Кстати, хотела тебе кое-что показать. Дотянешься до моего заднего кармана? Там телефон. Придерживая меня за спину одной рукой, другую он опускает на бедро и ведет вверх, пытается нащупать трубку. Но что-то никак не получается. — Сережа, — многозначительно зову, толкнув его в плечо. — Я отлично чувствую, что мобильник ты уже нашел. — Хотел убедиться, — бормочет он и даже пытается сделать виноватый вид, но улыбка выдает его с головой. Я забираю у него телефон и совсем не протестую, когда рука возвращается на место поисков. Дойдя до нужного альбома, который создала пару часов назад, показываю картинки Сереже. — Это несколько вариантов зоны отдыха, которые мне скинули дизайнеры, — объясняю, медленно пролистывая изображения. — Там есть схемы и вот такие макеты в 3D-формате. Давай я перекину их тебе, чтобы ты мог получше с ними ознакомиться. А потом вместе выберем. — Давай, — тут же соглашается Сережа и обнимает меня крепче. — Спасибо, любимая. — За что? За дополнительные расходы? Предлагаю разделить… Разумовский со страдальческим стоном закрывает мне рот поцелуем, а я даже не могу отодвинуться, потому что некуда. Но память моя услужливо подкидывает одно событие, которое очень нужно с ним обсудить. — Перестань, пожалуйста, — просит он, отстранившись. — Ася, ну серьезно. Мы теперь живем вместе, и я требую общий бюджет. — Погоди-ка… — Все мои счета в твоем распоряжении, — продолжает Разумовский, не слушая. — Секундочку… — Ты сама сказала про семью, а семья — это нечто целое и единое. Мы все вносим свой вклад. — Разумовский, — почти рычу я. — Что? — отзывается он, поглаживая меня по голове. — Общий бюджет выглядит не так! — Где написано? — деловито уточняет Сережа. — Меня интересуют задокументированные общие критерии. И на основании чего они были выбраны. На это мне сказать нечего, и он радостно продолжает: — Видишь? Я прав. А если будешь сопротивляться… — Разумовский поворачивает голову, прислушивается. Согласно кивает. — Если будешь сопротивляться, то мы на тебе женимся. — Я сбегу в Мексику, — мрачно предупреждаю. — Любимая, — нежно произносит Сережа, рассматривая свою руку, что так удобно легла на мое бедро. — Ты хотя бы примерно представляешь, сколько в твоих вещах маячков? — Разумовский! — все-такие рычу. — Птица согласен, — быстро вставляет он. — Два против одного. Мне что, тоже себе завести пару личностей, чтобы они были на моей стороне? Нет, лучше напомню кое о чем. — Милый, у меня вопрос есть. По поводу машины Олега. Той, что стоит в подземном гараже. Выражение паники и смирения на Сережином лице отлично сейчас сочетаются.