Вместе

Я просыпаюсь, когда слышу громкие голоса. Сморщившись, закрываю лицо рукой. Опять что ли, Птица и Олег чего-то не поделили? Задолбали уже, честное слово. Сейчас встану, и накричу на обоих, пусть идут выяснять отношения на другой этаж. Я пытаюсь разлепить глаза, но получается с трудом. Почему? Разве мы вчера так много выпили с Полиной? Нет. Очень сильно болит голова, и еще эти голоса. И холодно. Когда наша кровать успела стать такой жесткой? Да почему они никак не заткнуться, проклятые голоса?! Чужие. Я дергаюсь и распахиваю глаза, тут же жмурюсь из-за яркого света. Застонав от ноющей боли во всем теле, пробую встать, но ничего не выходит. Голоса стихают, теперь слышу шаги. Кто-то заслоняет яркий свет, и теперь я могу разглядеть хоть что-то. Холодный пол оказывается каменным. Передо мной какой-то мужчина, темноволосый и бледный, с узким лицом. Черты я рассмотреть не могу, потому что свет позади него все еще бьет в глаза, но уверена, что ничего приятного не увижу. — Кто проснулся, — шепчет он, наклонив голову. Я пытаюсь заговорить, но голос будто не хочет меня слушаться. — Не трудись, — мягко советует мужчина и практически нависает надо мной, заставляя испуганно отползти назад. Ноги все еще отказываются слушаться. — И не бойся. Поспи еще. Мне кажется, что я вижу какую-то зеленую вспышку, но точно сказать не могу. Слишком все расплывается. — Отойди от меня, — хрипло говорю, взмахивая рукой, чтобы стукнуть его хотя бы плашмя. Он отшатывается и замирает. Мне даже кажется, что на угловатом хищном лице появляется удивление. Проморгавшись, понимаю, что права. Мужчина смотрит на меня пораженно, словно я только что его током ударила. — Очень интересно, — говорит кто-то еще, кто-то знакомый. — Похоже, на нее твои умения не действуют. Бросьте ее ко второму. Ко второму? Со мной были Шура и Агнесс. Кого еще они утащили? Рядом оказываются двое, хватают за руки и поднимают. Стоять я не могу, поэтому им приходится фактически держать меня с двух сторон за плечи. Идти тоже не получается, они и не настаивают, просто тащат. Натуральный мешок с картошкой. Именно так я себя сейчас и чувствую. Мы долго куда-то идем, потом открывается облезлая железная дверь. Меня вталкивают внутрь, и я очень неэстетично и больно падаю на пол. Вроде даже слышу свое имя, но вокруг снова сгущается тьма. Тишина кажется благословением. Мое следующее пробуждение дается легче. Здесь темнее, и глаза не так слепит. Я медленно открываю их и осматриваю стену перед собой. Облезшая, со следами краски. Очень и очень старой. Я пытаюсь приподняться и обнаруживаю, что руки связаны. Точнее, стянуты пресловутыми стяжками. Спасибо хоть, что спереди, сэкономили мне время. Похоже, мои похитители меня всерьез не воспринимают вообще. Что ж, им хуже. — Доброе утро. Я вздрагиваю и оборачиваюсь, едва не падаю обратно в обморок. — Вы? — потрясенно шепчу, потому что пока голос больше ни на что не способен. — Рада меня видеть? — спрашивает майор Гром, мрачно усмехнувшись. Я, шатаясь, поднимаюсь на ноги и подхожу к нему. У него дела гораздо хуже, ведь его приковали к стене цепью. Настоящей, здоровенной цепью, тяжелой и явно прочной. Запястья мужчины сковывают за спиной наручники, больше похожие на кандалы из Средневековья. — Что вы здесь делаете? — спрашиваю, закончив осмотр. — Да вот, расследование веду, — сообщает майор, хмыкнув. — И как расследуется? — уточняю, присев рядом. — Удачно. В логово врага проник. — А я-то думала, что вас поймали и посадили на цепь. — Это план, — доверительно сообщает Гром и качает головой. — Ладно, пошутили и хватит. Я пытался выследить докторишку. И выследил. — Газом вырубили? — Газом, — подтверждает майор. — Тебя тоже? — Ага. Что делать будем? Со мной были еще двое, вы их не видели? Гром отвечает отрицательно, чем заставляет меня серьезно волноваться за Шуру и Агнесс. Я осматриваю комнату, но ничего полезного не нахожу, она абсолютно пуста. Окно было, но сейчас оно залито цементом. Дверь я тоже проверяю, она, конечно, закрыта. За ней ничего и никого не слышно. — Вы выяснили, что нужно Рубинштейну? — спрашиваю, вернувшись к майору. — Нет. Давай уже на «ты», хватит выкать. Чувствую себя старым дедом. — Ну раз мы такие друзья, то скажи, какого хрена ты поперся сюда один и никому не сказал? — раздраженно спрашиваю и сажусь, принявшись развязывать шнурки на кроссовках. — Думаешь, я планировал попасть в плен? — огрызается майор. — Думаю, что надо было нам позвонить. Так, на моей одежде точно есть маячки. Или в сумке. Волков и Сережа нас найдут. Вопрос в том, что планирует Рубинштейн? — Предлагаю оставить это на потом, — говорит Гром, наблюдая за моими действиями. — Что ты делаешь? — Олег мне показал один секрет. Я просовываю шнурки, не вытаскивая их из кроссовок, через стяжку на правой руке, плотно связываю вместе, занимаю удобное положение и начинаю очень быстро двигать рукой так, чтобы пластик интенсивно терся о шнурок. Больновато получается, слишком близко к коже, и я ее иногда задеваю. Но ничего не поделать, только шипеть периодически. Попутно объясняю: — У меня недостаточно сил и практики, чтобы разорвать стяжки так, как показывал Олег, я постоянно синяки набивала. И он научил другому способу. Через пару минут быстро освобождаю шнурки и встаю, а потом делаю именно так, как надо было изначально. Развожу локти, поднимаю руки и резко опускаю их, со всей возможной силой дергая в стороны. Размягченный от трения пластик легко рвется, хоть и оставляет на запястье красный болезненный след. Со второй стяжкой сложнее, но от нее тоже избавиться получается. Из-за невнимательности я раню при этом два пальца, пока ковыряюсь. Ничего, заживет. Сейчас надо или выбраться, или продержаться до прихода помощи. Освободившись, я лезу снова осматривать наручники Грома. Нет, такие мне точно не расстегнуть. Волков на обычных учил. Дергаю цепь, но она вмонтирована в стену намертво. — Не трудись, я пытался, — говорит майор, когда я в очередной раз пробую выдернуть звенья. Черт возьми. — Когда они снова придут, я отвлеку их, — продолжает Гром. — Цепь достаточно длинная, чтобы напасть на кого-то, если близко подойдет. Толкни одного из них ко мне, а сама попробуй бежать, когда они отвлекутся. — Предлагаешь тебя бросить? — с сомнением спрашиваю, запоздало хлопая себя по карманам. — Предлагаю мыслить разумно. Может быть, такой план сработает. Мобильника, конечно, мне не оставили, нож тоже забрали. Есть только амулет Тири, который я сегодня положила в передний карман джинсов. Некстати вспомнился мужчина, говоривший со мной во время первого пробуждения, и зеленая вспышка. Есть вероятность, что ничего и не было, мне все это приглючилось. Не важно, амулет сейчас не поможет, пусть лежит себе спокойно. Потому что я неспокойна совсем. Ситуация, прямо скажем, отвратительная. Мы застряли черт знает где, Гром освободиться не может, а Рубинштейн готовит какую-то пакость, наверняка. Да еще и людей на свою сторону притянул. Интересно, сколько их? Двое точно есть. Что делать-то? Насколько быстро нас найдут? Вдруг наши похитители не захотят покорно ждать? Чего они вообще хотят, кстати? Нет, ну с Громом все ясно, просто попался по глупости. Если бы взял поддержку, не влетел бы так. А я? От меня им что надо? Чутье подсказывает, что ничего хорошего. — Ася, — зовет майор. — Эй, Ася! Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть на него. — Заканчиваем панику, — твердо говорит он. — Мы выберемся. Ты сама сказала, что за тобой придут. Нужно просто время потянуть, так? Давай пока поищем что-нибудь полезное. Гром прав, сейчас не время. Страшно, да. Я оглядываюсь и поневоле заламываю руки. Нужно что-то придумать. Просто сидеть и ждать не вариант, меня сожрет ужас перед неизвестностью, и я не смогу нормально действовать, если понадобится. А как иначе? Мы ведь тут застряли! И я даже не знаю, что с Шурой и Агнесс! Вдруг проклятый доктор решил, что от них можно избавиться? — Ася! — рявкает майор, из-за чего я едва ли не подпрыгиваю. Следующие полчаса обшариваю каждый сантиметр нашей «клетки», следуя указаниям Грома. Ничего, что можно использовать в качестве оружия, не нашлось. Даже малюсенькой щепки, которой мы бы попытались открыть кандалы. Я, отчаявшись, попробовала на прочность замурованное окно. Естественно, ничего не вышло. В конце концов, выдыхается и Гром. Я сажусь рядом с ним и пробую ковырять ногтем стену в том месте, куда вбита цепь. — Не дури, — говорит майор. — Только пальцы поломаешь. Будем действовать так, как собирались, если твой дружок не поторопится. — Почему ты не взял напарника? — тихо спрашиваю, продолжая. — Или не сказал Юле? — Не хотел подвергать их опасности, — нехотя признается Гром. — Ты бы поступила иначе? — Да. Сережу, может, и не стала бы дергать, но с Олегом бы точно связалась. Я доверяю своим. Понять не могу, почему ты не доверяешь близким? — Пытаюсь, — сдержанно отвечает Игорь. Как-то не очень выходит. Комментарий я оставляю при себе, снова лезу в карман, чтобы притронуться к амулету. Стоп. — Пряжка, — чуть слышно выдыхаю и вскакиваю, начинаю судорожно расстегивать ремень. — Ты меня не интересуешь как женщина, — заявляет майор, скептически наблюдая за моими манипуляциями. — Обидно, мое сердце разбито. Я отцепляю пряжку от ремня и присаживаюсь рядом с цепью. Гром тут же понимает мою идею и двигается так, чтобы закрыть меня, если дверь откроется. Выдохнув, принимаюсь ковырять креплением стену возле самого основания цепи. Получается не очень, ведь надо действовать тихо, чтобы не привлечь внимание. Я не рассчитываю на то, что у меня получится продолбить бетон настолько, что цепь выпадет. Возможно, сделаю отверстие чуть шире, и Гром сможет вырвать ее из стены. Не знаю, сколько я так ковыряюсь. По ощущениям очень долго, но вполне может статься, что всего полчаса. Мы постоянно пробуем выдрать цепь, и пока ничего не выходит из этой идеи. Вариантов все равно больше нет, поэтому я продолжаю. К сожалению, лязг замка слышится раньше, чем план срабатывает. Я передаю Игорю пряжку и сам ремень и сажусь, подтянув колени к груди, скрываю за ними свободные руки. Дверь открывается, в камеру заходят трое мужчин с абсолютно пустыми взглядами. Будто они вообще не здесь. Следом появляется главная звезда дня. Я едва могу подавить порыв кинуться на Рубинштейна прямо сейчас. Выглядит он почти так же, как и в день нашей встречи, только еще и халат медицинский нацепил зачем-то. Щеку пересекает рваный шрам, которого тогда не было. Его взгляд перемещается от Игоря ко мне. Доктор улыбается, поигрывая какими-то четками в правой руке. — Асенька, — ласково произносит он, рассматривая меня. — Прости, что напугали. Это вынужденная мера. Ведь ты бы не пришла ко мне сама. — Почему же? — в тон ему говорю я. — Пришла бы, надо было позвать. И друзей бы привела. — Пока рано, — произносит Рубинштейн, снисходительно улыбаясь. — Совсем скоро вы с Сергеем будете меня благодарить, когда я решу проблему с двойником. — Что вы собрались с ним делать? — спрашиваю, подобравшись. Он что, нацелился на Птицу? — Увидишь, Асенька. Давай не будем тянуть. — Доктор оборачивается к своим подельникам и командует. — Приведите ее. Двое направляются ко мне. Я не двигаюсь, жду сигнала от майора. Ближе, еще ближе. Со своего места вижу у одного за поясом торчащий большой нож. Шаг. Второй. Третий. Гром срывается с места и врезается в того мужика, что ближе к нему. Я вскакиваю и уворачиваюсь от рук второго, в очередной раз восхваляю мышечную память, что успел натренировать Волков. Сейчас мой мозг не затуманен, и действовать гораздо проще. Схватив нападавшего за руку, дергаю, выворачиваю и впечатываю его в стену. Особо не церемонюсь, хватаю за волосы и бью головой об нее повторно. Этого ему хватает. Я успеваю вытащить у него нож, когда на меня кидается еще один и напарывается прямо на него животом. Чувствую, как на лицо брызгает что-то теплое. Всего две секунды паники. Я отшатываюсь вместе с ножом, вырвав его из тела, которое валится к моим ногам. Это?.. Я убила его? Но я же… Звук цепи приводит в чувство. У Грома все-таки получилось выдрать ее из стены. Майор оказывается грозным противником даже со скованными руками, его оппонент валяется на полу без чувств. В комнату вбегают еще трое. Я перешагиваю через тело (мертвое, боже мой, мертвое) и кидаюсь к Рубинштейну. Доктор по глупости не покинул камеру. Схватив того за воротник, бью рукоятью ножа, попав прямиков в солнечное сплетение благодаря разнице в росте. Отталкиваю задыхающегося мужчину к стене и приставляю нож к горлу. — Отзовите их, — требую, прижав лезвие к коже. — Стойте, — тут же говорит Рубинштейн. Его подельники, что уже теснят Грома, замирают и синхронно поворачиваются к нам. — Не нужно, Асенька, — мягко говорит доктор, будто я не ножом ему угрожаю, а куклу собираюсь поломать, дитя неразумное. — Ты не понимаешь, что делаешь. — Ключи от кандалов, — произношу, глядя на него. Внутри закипает дикая злость по отношению к этому человеку. Он пичкал Сережу какой-то дрянью, пытал его, их обоих. Единственное, чего он заслуживает, — лезвие, торчащее из шеи. — Я бы не стал. Вместе с Рубинштейном поворачиваюсь к двери, крепко держа доктора за волосы. Рука с ножом у его горла даже не дрожит. В камере стоит еще один мужчина, я его помню. Санитар из Чумного форта, он забирал у нас вещи на входе! Самое паршивое не это. В его руке пистолет, и направлен он на майора. — Брось нож и отойди от него, — говорит санитар, не сводя глаз с Грома, которого держат новые охранники. — Не слушай, — громко требует майор. — Уходи вместе с ним, эти фанатики не решатся тебя тронуть, пока есть для него угроза. Давай, Ася! — Я его застрелю, — будничным тоном сообщает санитар. — Брось нож. — Ася, двигай! — рычит майор и резко наступает одному из охранников на ногу, двигает головой в челюсть второму. Вот только против огнестрела его приемы не сработают, со скованными руками он не сможет защититься. — Что выберешь, Асенька? — спрашивает Рубинштейн. Ситуация его забавляет, на лице смесь восторга и интереса. — Да уходи же! — кричит Гром. Я закрываю глаза всего на пару секунд. Даже если майор в бронежилете, голову это не спасет. Выдохнув, опускаю нож и бросаю его на пол, отталкиваю от себя доктора. — Дура, — обреченно ругается Гром. — Какая же дура! Наверно. Я так не могу. — Это было интересно, — говорит Рубинштейн, с одобрением глядя на меня. Комната наполняется новыми людьми, все похожи на зомби. Двое подходят ко мне, по приказу доктора хватают за руки и ведут прочь из камеры. Я смотрю на майора и одними губами прошу прощения. Знаю, что логичнее было поступить иначе, но как я могла позволить его убить? Просто взять и обречь на смерть? Я и так уже… Нет, не время, не сейчас. — Что вам от меня нужно? — спрашиваю, когда мы спускаемся по лестнице на один этаж вниз. — Хочу завершить эксперимент, — с готовностью отвечает Рубинштейн, идущий сзади. — И что моя смерть вам даст? — Асенька, ты совсем не понимаешь. Ничего, скоро я все объясню. — Что вы устроили в своей больнице? Клетки, подвал. Вы что, действительно поверили в какой-то оккультизм? Вы же врач! Если, конечно, так можно назвать мразь, что людей пытает. Сейчас не в моих интересах выплескивать обиды. — Ты все поймешь, — повторяет Рубинштейн. Одно я понимаю точно: мы спустились на первый этаж, ведь теперь подходим к лестнице в подвал. Плохо. Оттуда будет сложнее выбраться. Я дергаюсь, пытаюсь освободиться, хоть меня и крепко держат. Один из охранников собирается ударить, но Рубинштейн тут же останавливает его и говорит, что нельзя. Интересно, почему? Он ведь все равно собирается устроить жертвоприношение, если я правильно поняла. Так смысл щадить? Или агнец должен быть здоров, когда его кинут на алтарь? В подвал меня все-таки затаскивают, ребята сильные, и противопоставить им нечего. Идем долго, ступенек очень много. Я не удерживаюсь от крепкого словца, когда мы заваливаемся в небольшую комнату. Да это же гребанная алхимическая лаборатория! Куча столов, на них какие-то склянки, банки, пробирки. Посередине комнаты медицинское кресло с ремнями, копия того, что мы видели в сгоревшей больнице. К нему меня и тащат. Нет уж. Я опять пытаюсь сопротивляться, но к двоим подключается третий. Снова и снова пробую вырваться от них, и все тщетно. Меня насильно укладывают на кресло, руки и ноги фиксируют ремнями. Правую вообще тремя, я ею и пошевелить не могу, даже кисть привязали. — Все будет хорошо, Асенька, — воркует Рубинштейн, листая какую-то книгу на ближайшем столе. — Не волнуйся, больно я не сделаю. — Да, вы меня просто убьете, — раздраженно шепчу, дергая ремни. — Всего-то. Спасибо вам большое, идите на!.. — Что ты, Асенька, — удивляется доктор. — Я не собираюсь тебя убивать, как ты могла так обо мне подумать? Все это ради науки, дорогая. Я всего лишь хочу помочь другим пациентам и Сергею тоже. И мне не обойтись без тебя. — Почему? — устало спрашиваю, обмякнув. На глаза наворачиваются слезы. Ну что за день дурацкий? — Что вы собрались делать с двойником? — Пойми меня правильно, Асенька, я не собирался тебя использовать. Думал, что ты будешь мешать. Поэтому и посылал людей, чтобы устранить тебя. Но Софа показала, что ты можешь быть полезной. — Надо же. Вы поэтому бросили ее умирать? — Увы, приходится делать выбор. Софа не справилась. — Что вам нужно от Сережи и двойника? Рубинштейн смешивает в чашке какие-то непонятные жидкости, похожие на чернила. — Увидите, — коротко отвечает и берется за тонкую кисть. — Вы все поймете. Мое время выходит, Асенька, но я успею кое-что сделать. — Почему выходит? — Она скоро найдет меня, — тихо говорит Рубинштейн, подходя ко мне. — Я рисковал, признаю. Все ради моих пациентов. — Кто вас найдет? — Это не важно, Асенька. Мое… Его прерывает сильный грохот, раздавшийся наверху. Доктор поднимет глаза к потолку и вздыхает. — Мое наследие будет жить, — заканчивает он. — Мы успеем, не волнуйся. Вход сюда так просто не найти. Рубинштейн ставит книгу на подставку, рядом кладет какие-то записи. Берется за кисть, обмакивает ее в чернила и подносит к моей правой руке. Я дергаюсь, снова пробую разорвать ремни, хоть что-нибудь сделать, лишь бы не дать ему ко мне прикоснуться, кричу на него. Все бесполезно. Вряд ли кто-то нас слышит наверху, где снова что-то грохочет. С потолка сыпется штукатурка. — Все будет хорошо, — говорит Рубинштейн и чертит у меня на внутренней стороне предплечья какие-то знаки, не обращая внимания на крики и попытки сопротивляться. Темно-красные чернила ощущаются очень холодными, почти обжигающе ледяными, но при этом они жидкие и рисовать ими у доктора отлично получается. Он все чертит и чертит символы, сверяется с книгой и записями. Его охранники стоят у входа, будто неживые, и ни на что не реагируют. Я все пытаюсь воззвать к разуму Рубинштейна, но разбудить то, чего нет, явно не получится. Доктор кладет кисть в чашку с чернилами и отходит куда-то назад. Возвращается со шприцом, в котором набрана непонятная мутная жидкость. — Что это? — спрашиваю, в ужасе глядя на него. — Что вы собираетесь мне колоть? Эй, я же с вами разговариваю! Стоп, стойте, стойте! Я вскрикиваю, когда игла впивается в руку, прямо в вену на сгибе локтя. Рубинштейн удовлетворенно кивает и начинает вводить препарат. Пытаюсь кричать и звать на помощь, но никто не приходит. Здесь только я, безумный психиатр и трое истуканов. По вене расползается лава, так мучительно и горячо, что сдержаться нет никакой возможности, и я снова кричу, уже просто от боли. Не сразу замечаю, что Рубинштейн выкидывает шприц и снова берется за кисть. Жар от препарата стихает, но перед глазами все плывет, вспыхивает и дергается. Мозг категорически отказывается соображать. Такое чувство, будто я выпила литров двадцать водки и по какой-то злой случайности не вырубилась и не умерла. — Почти все, Асенька, — говорит Рубинштейн, положив ладонь мне на лоб. — Почти все. Едва слышу его. Верчу головой, но не могу ничего рассмотреть, едва вспоминаю кто я и где, почему так плохо, из-за чего руку жжет. — Вот так. Теперь мы закончили. Закончили? Что закончили? — Сейчас мы пойдем и… Рубинштейна прерывает громкий треск, точно дверь выломали. Я слышу крики и опять грохот, но ничего не могу рассмотреть, все продолжает скакать и расплываться. Рядом кто-то становится, и я вижу, как рука хватает доктора за воротник и спокойно отшвыривает, словно тот ничего и не весит. Надо мной кто-то нависает. Открываю рот, чтобы что-то сказать, однако слова не складываются. — Тише, — спокойно говорит незнакомый голос. Ремни, сковывающие мою правую руку, исчезают с громким треском. Кто-то берет ее и несколько секунд рассматривает. — Опоздал, — вздыхает он. — Ладно. Снова треск, и я полностью свободна. Дергаюсь, чтобы встать, и почти падаю на пол. Меня вовремя ловят и садят обратно на кресло. Зрение немного проясняется, а мир перестает кружиться. Передо мной незнакомый мужчина в темной толстовке. Он спешно накидывает капюшон, но с моего ракурса хорошо видно неровные шрамы вокруг его глаз. Как если бы кто-то повырезал большие куски кожи. — Нормально? — спрашивает мужчина, склонившись ко мне. Я киваю, не доверяя голосу. Человек отходит и возвращается через несколько секунд, одной рукой держит за шиворот бессознательного доктора. — Обопрись, — предлагает он, подставляя другой локоть. В здравом уме никогда бы не стала доверять незнакомцу, который раскидал людей, как игрушки, но сейчас мозг совсем отказывается строить связи. Я хватаюсь за него, и мы вместе идем к лестнице. — Я помогу, — говорит он. — Выведу тебя. Там псих этот, в маске. — Мне к нему надо, — шепчу пересохшими губами. Поднимаю голову и заглядываю в лицо мужчине. — Пожалуйста. Он… Он мой, мне надо к нему. — Чумной Доктор? — переспрашивает тот. — Да. Да, пожалуйста. Или я сама, если… — Держись, — вздыхает мужчина и буквально тащит меня вверх по лестнице. Ступеньки шатаются. Как такое может быть? Они же каменные. По стене ползут странные символы, следуют за нами от подвала. Галлюцинации? Возле выхода я не могу больше держаться и расцепляю руки, падаю. Мужчина кидает Рубинштейна вперед и подхватывает меня на руки, выносит прочь из подвала, дверь в который вырвана с корнем. Я отмечаю этот факт лишь мельком, сил думать, что произошло, нет. — Вот так, — бормочет мужчина и куда-то меня усаживает, снова идет за Рубинштейном, чтобы подтащить его поближе. Руки у доктора связаны веревкой. — Как дать им знать, что ты здесь? Пойти туда? — Нет, — шепчу я. — Сунешься к нему один, и он тебя убьет. Имя… Имя… Договорить не могу, меня скручивает приступ тошноты. Согнувшись, глубоко дышу, так Агнесс учила. — Владимир, — произносит мужчина, привязывая Рубинштейна к колонне, которую я увидела только сейчас. — Ты? — Ася. Уходи, я сама. — Вижу. Он не слушает протестов, снова берет меня на руки и тащит вперед. Сопротивляться я не могу, все тело ощущается каким-то ватным. Правая рука пульсирует. Мы проходим две комнаты и коридор перед тем, как выйти к большой лестнице, ведущей вверх. Там, в пролете, стоит человек. Владимир вместе со мной становится на одно колено, потом помогает сесть на пол возле стены. Что-то выкрикивает. Я уже ничего не могу различить, сознание от меня уплывает. Кто-то новый появляется перед глазами. Мне требуется несколько секунд, чтобы узнать майора Грома. Он говорит со мной, его губы двигаются, но слов я не разбираю. — Уходи, — кое-как выдавливаю, повернувшись в ту сторону, где должен стоять Владимир. Гром кричит, зовет кого-то. Берет мое лицо в ладони, заглядывает в глаза, снова кричит. В его голосе страх? Почему? Я так плохо выгляжу? Перед глазами опять силуэты, много, голосов, кажется, еще больше. Вот мелькает знакомый цвет, такой яркий и любимый. Я поднимаю руку из последних сил, чтобы дотянуться до него, шепотом зову: — Сереж?.. На задворках сознания слышу удивленный возглас. Больше ничего. Только теплая тьма и вспыхивающие во сне символы. Здесь хорошо и спокойно. Тихо. Я погружаюсь в липкое, такое желанное и гостеприимное ничто с благодарностью. Тьма обнимает меня, забирая себе.