Вместе

Я наполняю бокал красной жидкостью, очень похожей на вино, но на самом деле являющейся виноградным соком. Алкоголь все еще под запретом, поэтому добавить красок сегодняшней ночи суждено воображению. Впрочем, я и так ощущаю себя немного опьяневшей от удовольствия, физического и морального, и не особо расстраиваюсь. Во второй бокал наливаю настоящее вино, беру оба и возвращаюсь в спальню, стараясь не оступиться в полумраке. На кухню я сбежала босиком и в одной лишь черной мужской футболке, поэтому сейчас кожа покрывается мурашками. Толкнув дверь бедром, захожу в комнату и на несколько секунд подвисаю, рассматривая восхитительное обнаженное тело в кровати. Одеяло смято где-то в ногах, наполовину свешивается на коврик, и ничто не мешает как следует разглядеть представшую моим глазам картину. Тряхнув головой, неспешно иду к Птице, который с ухмылкой наблюдает за мной. Он привстает, когда я опираюсь коленом на постель, и скользит по мне очень многозначительным взглядом. Повернувшись набок, кладет ладонь на мое бедро, медленно ведет вверх. Наклонившись, целую свое чудо в перьях в лоб и сую ему бокал с вином. Птица закатывает глаза и отстраняется. Я обхожу кровать, делаю большой глоток виноградного сока и пристраиваю его на тумбочку, чтобы ненароком не опрокинуть. Убедившись, что пернатый сделал так же со своей стороны, падаю на постель и ложусь головой ему на грудь, даже не потрудившись развернуться. Так и валяюсь поперек, свесив ноги на пол. Потеревшись щекой о бледную кожу, которой еще недавно дарила далеко не невинные поцелуи, смотрю на Птицу. Тот лежит на подушках, закинув одну руку под голову, а другой неспешно расправляет мои волосы. — Что? — спрашивает он, заметив пристальный взгляд. Я подтягиваю ноги на кровать и привстаю, ползу вверх, чтобы зависнуть над ним и доверительно сообщаю: — Нравится видеть тебя таким. — Каким? — Расслабленным, — целую впадинку между ключицами, — довольным, — касаюсь губами подбородка, — любимым. Последнее слово произношу в сантиметре от его надменно ухмыляющегося рта. — И что, он обычно покупается на это? — интересуется Птица, поглаживая мое плечо. — Не знаю. А ты? — Еще как, — шепчет он, кладет ладонь мне на затылок и заставляет сократить расстояние между нашими губами. Поцелуй выходит неторопливым, почти ленивым, потому что мы успели сполна насытиться друг другом. Птица проводит кончиками пальцев по щеке, медленно спускается на шею, добирается до плеча и проделывает тот же путь обратно. Я улыбаюсь, ведь прекрасно помню этот жест на приеме, наклонив голову, чуть прикусываю его нижнюю губу и отстраняюсь. Хочу лечь, но все-таки не удерживаюсь и целую еще раз, совсем легко, и только после этого прижимаюсь щекой к его плечу, начинаю медленно рисовать узоры на бледной груди. Останавливаюсь на едва заметной белой полоске, немного ниже сердца. — Сережа не помнит, что это за шрам, — говорю я, обводя предмет разговора овалом. — Конечно, не помнит, — усмехается Птица. — Он, душа моя, многие подобные вещи не помнит. — Расскажешь? — Один мальчишка в детском доме пытался напасть на него с ножом. Я вовремя взял контроль, но он успел его поранить. — Откуда он взял нож? — оторопело спрашиваю, подняв на Птицу взгляд. — Во времена нашего детства система была еще более несовершенной, чем сейчас. — Но зачем ему нападать на Сережу? Они ведь были детьми. — На спор, — отвечает пернатый, презрительно скривившись. — Хотел блеснуть крутостью перед дружками и прирезать никому не нужного тихоню по дороге из школы. Никто ведь толком не хватится. — Ужасно, — бормочу я, теснее прижавшись к нему. Мысль о том, что мы могли и не встретиться из-за такой дурости, кажется очень пугающей. Я мало что знала про детские дома в те годы, помню только, что всех нас вечно пугали тем, что сдадут туда непутевых отпрысков, если будут плохо себя вести. Не родители, нет. Находились доброжелатели, которые не желали понять, что дети — есть дети, и они не должны быть идеально послушными или тихими, они до определенного возраста вообще вам ничего не должны. Детский дом был своего рода страшилкой, и я даже представить не могла, каково там оказаться в действительности. Зато сейчас воображение опять очень живо рисует маленького мальчишку с рыжими волосами, одинокого и растерянного, который совсем не понимает, что произошло и почему. Сколько же страха он натерпелся, даже подумать об этом больно. — Я никогда не спрашивала Сережу про родителей, — тихо говорю, обняв Птицу так, будто только одни воспоминания о тех годах могут забрать их двоих у меня. — Не хотела бередить раны. — Я мало что могу рассказать, — произносит пернатый, помедлив. Подняв взгляд к потолку, поясняет: — Тогда у него с головой все еще было не так плохо. — Птиц, — укоризненно шепчу я. — Помню, что сначала было хорошо. Потом какую-то аварию, большую. Помню женщину после нее, переломанную и воющую, дальше ее же, но уже вечно в пьяном бреду. Видимо, сломалась окончательно. Голод, страх, постоянные побои. Не знаю, что с ней было после того, как Сережу забрали, я не интересовался. Он искал, наверно. Может, нашел, если не сдохла. Теперь картинка с рыжим мальчишкой становится еще ужасней. — Не переживай, душа моя, — говорит Птица, поцеловав меня в макушку. — Он был маленький. Все забылось. Наше прошлое — это мы и детский дом. Я киваю и встаю, чтобы взять бокал с соком и тайком стереть слезы. Не думаю, что пернатый прав, и Сережа действительно все забыл. Может быть, перерос горе и боль от предательства, но не забыл. Я ни в чем не обвиняю ту женщину, не имею права. Никто не может с уверенностью сказать, как бы повел себя на ее месте. Мне лишь хочется верить, что я бы смогла выдержать все ради своего ребенка, но предугадать, конечно, невозможно. Вздохнув, подношу к губам бокал и так и сижу, глядя в окна. Солнышко мое. Так сильно стремящийся помочь людям, отдающий всего себя, но все равно безумно одинокий. Никогда не забуду, как он замирал от моего случайного прикосновения, а позже отчаянно тянулся за любой лаской, физической или словесной. До сих пор тянется. — Слишком много мыслей, — шепчет позади Птица, прижимаясь грудью к моей спине. Его палец скользит по шее вверх и останавливается в районе виска. — Здесь. Я все-таки отпиваю немного сока и ставлю бокал на место. Пернатый берет меня за подбородок и поворачивает голову к плечу, языком пробует нижнюю губу. Облизнувшись, выдыхает: — Вкусно. Полагаю, он не про сок, потому что вновь приникает ко мне в поцелуе, глубоком и долгом, сладком из-за виноградного напитка. Ладонью гладит обнаженное бедро, постепенно переходя на внутреннюю сторону, прикосновение на грани, которую он не переступает. — Устала? — спрашивает он, вглядываясь в мои глаза. — Немного, — нехотя признаю, кивнув. — Тогда неси свой ноутбук, — усмехается Птица и в ответ на страдальческий стон вновь проводит языком по нижней губе, затыкая все возражения. — Попробую что-нибудь придумать. А потом, — он возобновляет движение по моему бедру, — буду пробовать на вкус тебя, а не сок. Из-за его взгляда мне стоит больших трудов вспомнить, при чем тут ноут. Полностью осознав сказанные слова, сползаю с кровати и иду в офис, чтобы взять злосчастное устройство, которое решило навернуться сегодня вечером. Именно тогда, когда я сохранила готовую работу и уже собиралась ее отправлять. Браузер так и не открылся, а экран сначала завис, а потом и вовсе пошел какими-то полосами, наградив меня в конце этого припадка синим экраном. Последующие попытки запустить ноутбук успехом не увенчались, он мгновенно глючил. Я уже подумывала о том, чтобы пойти утопиться, потому что работа была проделана просто огромная, и начинать ее заново совсем не хотелось, но вовремя вспомнила, что живу с программистом. Мало ли. Надежда воспылала и угасла, потому что вместо Сережи сегодня командует Птица. Пытать удачу я все равно отправилась. Цокнув, пернатый согласился глянуть после ужина. Вот только до ужина мы не добрались. Притащив в спальню ноутбук, торжественно вручаю его обнаженному Птице и уточняю: — Одеться не хочешь? — Нет, — со смешком отвечает он, открывая крышку. Зараза. Мне же едва удается отвести от него взгляд и улечься рядом. Правда, быстро понимаю, что жаться к его плечу, когда он так активно стучит по клавишам, крайне неудобно. Приходится перебраться на подушку и дальше пить сок, периодически скашивая глаза вниз. В такой позе ноутбук не особо мешает рассмотреть все, что нужно. Зараза, серьезно. — Странно, — бормочет Птица, вглядываясь в строчки на экране. — А то, — соглашаюсь я, пялясь на бледную кожу живота. — Проще купить тебе новый. — Сделанный заказ тоже купишь? — Откажись. — Не могу. Птиц, ну пожалуйста, — жалобно тяну, состроив ему щенячьи глазки. Не каждый день Чумной Доктор ласково сообщает, как же ты ему осточертела. Запишу этот день в календарь. Я ставлю наполовину пустой бокал на тумбочку, облизываю губы и смотрю в потолок. Взгляд все равно возвращается к телу рядом, а мысли уплывают очень далеко от сделанного заказа. Не выдержав, придвигаюсь поближе, начинаю осторожно водить пальчиком по груди, не мешая работать. Птица на это никак не реагирует, только молча смотрит в экран, хмурится. Я убеждаю себя, что возможно не до конца почивший заказ очень важен, переделывать его будет крайне проблемно и долго. В сроки уложусь, но мозг вытечет. Убеждаю, убеждаю и убеждаю. Приподнявшись, целую Птицу в щеку, затем в висок, завожу рыжие волосы назад и прикусываю кончик уха. — Отвлекаешь, — коротко сообщает пернатый, сердито щелкая по клавишам. — Разве? — наивно уточняю, лизнув место укуса. — Душа моя, — говорит он, глянув на меня. — Ничто не мешает мне швырнуть твой ноутбук в мусорку прямо сейчас. — Мешает, — с большой уверенностью говорю, с каждым словом оставляя поцелуй на плече. — Твоя большая и искренняя любовь ко мне. — Под вопросом, — хмыкает Птица и отворачивается. Козел. Я отстраняюсь, сердито наблюдаю за ним. Ухмыляюсь и сползаю вниз, целую вмиг напрягшийся низ живота. — Останови меня, если не хочешь, — предлагаю, глядя в до одури любимые желтые глаза. Птица приподнимает бровь и тоже усмехается. Откидывается на подушки, устраивая ноутбук повыше, смотрит с вызовом. Явно чувствует себя победителем, тонко намекая, что мои провокации его не заботят, возвращается к починке. Могу делать что угодно, видимо. И я делаю, вновь касаюсь губами живота, прохожусь языком там, где обычно начинается пояс штанов. Вместо того, чтобы спуститься дальше, продолжаю целовать кожу вокруг пупка, глажу по бедру, чувствуя кончиками пальцев напряженные мышцы. Никакой вербальной реакции не следует, и я продолжаю, так и не опустившись ниже. Птица выдыхает сквозь сцепленные зубы, вертит головой из стороны в сторону, будто шею разминает. Смотрит в экран. А я смотрю на уже привставший член, поглаживаю кожу совсем рядом. Здравый смысл покидает мозг. Черт с ним, с заказом, переделаю завтра. Попрошу у Сережи один из его компьютеров. Сейчас же сползаю еще ниже, провожу ладонью по его колену. Несмотря на сердитую ауру вокруг, Птица ноги раздвигает, я же пользуюсь моментом и устраиваюсь между ними. Вожу кончиками пальцев по коже, ничего важного толком не трогая. Слышу особенно агрессивный удар по клавише. — Осторожнее, — насмешливо прошу, царапая ногтями его бедро. — Делом займись, — огрызается Птица. — И ты. Я послушно склоняюсь, в последний раз целую низ живота и касаюсь головки сначала губами, потом языком. Выучив уже, как ему нравится, беру ее в рот и под аккомпанемент раздраженного шипения, выданного сквозь сцепленные зубы, начинаю посасывать, опускаюсь ниже. Взять его полностью не получится, поэтому неторопливо глажу оставшуюся часть ствола ладонью. Когда крышка ноутбука громко хлопает, закрываясь, я отстраняюсь и смотрю на Птицу, встречая горящий от возбуждения взгляд. Откинув компьютер на свободную сторону кровати, пернатый приподнимается, опирается ладонью о постель, а другую кладет мне на щеку. — Чего ты добиваешься, душа моя? — спрашивает он, проводя пальцем по нижней губе, надавливает. Я продолжаю двигать по члену неплотно сжатым кулаком, медленно, послушно открываю рот, пропуская его палец внутрь. Мысли разбегаются в разные стороны под давлением жара внутри, потому что он начинает плавно двигать им. — Решила поиграть? — продолжает Птица, растягивая губы в довольной улыбке. Он вынимает палец, зарывается мне в волосы и сжимает у корней. — Просто не могу удержаться, — честно отвечаю, облизнувшись. — Ну так давай, — шепчет он, наклоняясь, чтобы прошептать мне это на ухо. — Действуй. Птица ложится на кровать, но волосы не отпускает, направляет обратно вниз. Я вновь губами сжимаю головку, вылизываю и прохожусь языком по уздечке, слыша довольный хриплый стон. Повинуясь его руке, пропускаю член в рот и двигаюсь в том темпе, который он задает. Опасений в том, что Птица переусердствует, давно уже нет, поэтому полностью отдаю ему контроль, насаживаясь так глубоко, как могу, поглаживая рукой оставшуюся часть ствола. Периодически он заставляет поднять голову, совсем выпустить его изо рта. Глядя пернатому в глаза, высовываю язык и использую его, лаская нежную плоть, скользкую от слюны и смазки. — Душа моя, — выдыхает Птица, подаваясь бедрами вперед. Остановившись, мягко тянет вверх. — Как ты хочешь? — Хочу довести тебя, — отвечаю, лизнув самый кончик. — Хочу почувствовать, как ты кончишь для меня. Так. Ощутив давление на затылке, возвращаюсь к делу, двигаюсь быстрее, иногда выпускаю его полностью и тут же вбираю обратно, каждый раз задевая языком уздечку, втягиваю щеки. Птица, теряя самообладание, сильнее сжимает волосы в кулаке и, не сдерживаясь, стонет, толкается мне навстречу. Не сдерживаюсь и я, сгорая заживо от одних только влажных звуков, разлетающихся по спальне. Положив свободную ладонь на плоский подрагивающий от напряжения живот, глажу разгоряченную влажную кожу и не отстраняюсь, когда его настигает оргазм. От того, как он кончает с моим именем на губах, кажется, что меня вот-вот утянет за ним. Как только отстраняюсь, Птица садится и резко притягивает к себе на колени. Хватает всего нескольких движений по клитору, подаренных ловкими пальцами, чтобы я задохнулась от собственного удовольствия, пойманного его губами с моих. — Несносная девчонка, — шепчет Птица, сжимая мои ягодицы, пока я прихожу в себя, опустив голову ему на плечо. — Нечего передо мной голым валятся, — парирую, вернув способность говорить. — У меня самоконтроля нет. Он ложится обратно на подушки вместе со мной. Я ерзаю, устраиваясь на нем поудобнее, все тело с ног до головы пронизывает сладкая истома, двигаться совсем не хочется. Даже снять футболку, в которой стало жарко, лень. Слишком хорошо чувствовать рядом Птицу, который неторопливо водит по моей спине ладонью. Про загубленный заказ думать тоже нет желания, как и о завтрашней головной боли. Она непременно появится, когда я буду материться сквозь зубы и делать все заново. Вместо невеселых размышлений, приподнимаю голову и смотрю в сверкающие удовлетворением глаза. Птица разглядывает меня, затем усмехается. — Что? — настороженно спрашиваю я. — Вспомнил, как ты тряслась, когда первый раз меня увидела, — говорит пернатый, проводит языком по губам и добавляет: — Забавное было зрелище. — Обхохочешься, — ворчу, закатив глаза. — Мне, вообще-то, действительно было страшно. Я думала, что все, отбегала свое. — Глупая маленькая мышка, — насмешливо протягивает Птица. Подумываю о том, чтобы тоже его как-нибудь обозвать, но звонок мобильника мои намерения прерывает. Я приподнимаюсь, чтобы глянуть на часы, а пернатый уже тянется за телефоном. В два часа ночи хороших новостей можно не ждать. Упав обратно на его плечо, смотрю в экран на неопознанный номер. К сожалению, неопознанный он только для устройства и Птицы. — Отключи, — прошу я в ответ на вопросительный взгляд. — Спам какой-нибудь. — Марго блокирует такие вызовы, — прохладно напоминает он. — Не держи меня за идиота. — Андрей, — тоскливо признаюсь и отодвигаюсь. Птица отключает телефон и швыряет обратно на тумбочку, я же лезу за соком. — Есть какой-то повод, из-за которого он не просто решился связаться с тобой, но и делает это в такое время? — обманчиво спокойно интересуется Птица. В мои планы не входило посвящать Чумного Доктора в эту историю с фотографиями, я лишь хотела показать ему снимки. Похвастаться, удовлетворить собственное эго. Сейчас приходится все рассказать, потому что врать ему так нагло совесть не позволяет. — Оставь, — прошу сразу же после исповеди, глядя в глаза, горящие желанием убивать. — Ангелина сказала, что сама разберется. Плевать на эти фотографии. — Меня не волнуют фотографии, — мрачно заявляет Птица, вскакивая с постели. — Я приказал не соваться к тебе. Он ослушался, теперь я убью его. Последние слова доходят до меня не сразу, а когда доходят, сдувают усталость в один миг. Я спешно возвращаю бокал на тумбочку, расплескав по ней содержимое, и спрыгиваю с кровати. Пернатого перехватываю уже у шкафа, он как раз достает знакомую водолазку из прочной черной ткани. Вцепившись в его руки, выпаливаю: — Ты не можешь грохнуть моего бывшего мужа в костюме Чумного Доктора! Это вызовет слишком много подозрений, если вдруг кто-то заметит! Птица, не рискуй так, прошу тебя. Он несколько секунд смотрит на меня, затем кивает, убирает водолазку и говорит: — Ладно. — Ладно? — с подозрением уточняю, присматриваясь к нему. — Ладно. Я отступаю. Птица надевает обычную футболку и направляется к двери. Несмотря на нелады с математикой, сейчас мозг складывает два и два рекордно быстро. Сорвавшись с места, преграждаю ему путь. — Я не имела в виду, что нужно отправлять его к праотцам без костюма! — Душа моя, — произносит он, коснувшись моей щеки. — Не мешай. — Забей на придурка, Ангелина с ним сама разберется. — Не ты ли недавно пела, что рада моей защите? — спрашивает пернатый, склоняя голову набок. Словесный капкан, просто прекрасно. Вот тебе и мышь. — Меня не надо защищать от него, — твердо говорю и подаюсь вперед, обнимая Птицу за шею. — Послушай, будет слишком подозрительно, если с ним что-нибудь случится. Пернатый внимательно смотрит мне в глаза, но больше не спорит. Я даже решаюсь поверить, что Андрей доживет до утра. — Пойдем в ванную, — предлагаю, улыбнувшись. — А потом вернемся в постель. Нам обоим нужно выспаться. Давай? Чумной Доктор ведь больше не убивает людей, помнишь? Птица ничего не говорит, просто молча снимает футболку и кидает ее в сторону шкафа. Та, конечно, не долетает, но я это как-нибудь переживу. Пока же быстренько расстегиваю на нем штаны, опасаясь, что он в любой момент передумает и пойдет ломать Андрею копыта.

***

— Что с тобой такое сегодня? — недоуменно спрашивает Волков. Я, кряхтя, поднимаюсь с матов. И с матами. Тренировка не идет. Сосредоточиться на ней никак не получается, в голову постоянно лезут мысли о том, что моя чумная радость наворотит бед. Сегодня у руля Сережа, но что будет завтра или послезавтра? На звонки Андрея я больше не отвечаю, но и их прекращения опасаюсь. В бараньей упертости бывшего мужа у меня сомнений нет, так что в ближайший месяц донимать мобильного оператора он перестанет только в случае своей скоропостижной гибели. Зная Птицу, могу с уверенностью сказать, что гибель будет еще и мучительной. — Я не в форме сегодня, — честно признаюсь, упав обратно на маты и приняв позу морской звезды. — Есть что-то, о чем я должен знать? — с сомнением спрашивает Олег. — А есть что-то, о чем ты не знаешь? — с не меньшим сомнением интересуюсь, глядя на него снизу вверх. Волков подходит и застывает прямо надо мной. — Я не дам ему натворить бед, если это то, что тебя волнует, — говорит он, присев рядом. Ну да. Не дал уже как-то раз. В итоге Птица чуть майора не поджарил в недострое. Я уже молчу о том, что он сыграл с Гречкиным в скотобойню, а мы даже ничего не заметили, пока поздно не стало. Иными словами, если Чумной Доктор захочет натворить бед, то все, пиши пропало. Все равно выдавливаю слабую улыбку в ответ на слова Олега. С разрешения Волкова я покидаю большой тренировочный зал и тащусь в душевую. Толку от меня все равно сейчас нет, пропускаю все, что можно. Постояв под прохладными струями воды, немного приободряюсь и, переодевшись, даже спускаюсь в кафе, которое недавно открылось на первом этаже башни. Для того, чтобы туда попасть изнутри, не обязательно обходить половину здания, достаточно свернуть в коридор, над которым горит новенький указатель. Торжественную церемонию, знаменующую появление здесь этого заведения, я благополучно пропустила, валяясь в кровати и в апатии ко всему сущему. Прихватив пару круассанов и кофе для Сережи, поднимаюсь в офис. Где можно застать Разумовского в обеденное время, если вокруг все относительно хорошо? Конечно, за рабочим столом. — Как тренировка? — спрашивает он, отвлекшись от бегающих по встроенной панели строчек. Я ставлю сбоку от него стаканчик и бумажный пакет. — Сойдет, — отвечаю, выбрав самый нейтральный вариант. — Это тебе. — Спасибо, — улыбается Сережа, заглянув в пакет. — Ты не останешься? — Заеду к Славе, потом в галерею на Васильевском. Не знаю, правда, какого материала они от меня хотят. Пока есть только одна законченная картина, но владелец того места очень настаивает. — Если речь о твоих картинах, то им и одной хватит, — с невероятно милой уверенностью говорит Разумовский. Я наклоняюсь, чтобы быстро чмокнуть его в губы, и задерживаюсь гораздо дольше, чем собиралась. Уйти от Сережи крайне сложно, даже если речь идет о делах. Почему-то в таких случаях я всегда оказываюсь у него на коленях, обмениваясь поцелуями и прикосновениями. Будем считать это естественным притяжением, так совесть меньше грызет из-за того, что безбожно опаздываю, зарываясь пальцами в рыжие волосы, чтобы зачесать их назад. — Люблю тебя, — тихо сообщаю, поцеловав его в щеку. — И знаешь, что? — Что? — отзывается Сережа, проводя носом по моему подбородку. — Очень и очень сильно. — Я тоже люблю тебя, — довольно мурлычет он. — Возвращайся скорее после галереи. Хочу провести сегодняшний вечер вместе. — М-м-м, тройное свидание? Заманчиво. Сережа непонимающе хмурится. — Тройное? Птица вряд ли проснется сегодня. — Тройное. Ты, я и они, — поясняю, указывая на гору документов у него на столе. — Я успею, — не очень уверенно бормочет Разумовский, проследив за моим жестом. — Не дергайся ты так. Работай в нормальном темпе, а я помогу, как вернусь. Хорошо? — Ты не… — Раздельный бюджет и тачку забери. — С радостью приму твою помощь, — покорно кивает Сережа и утягивает меня в новый бесконечный и сладкий поцелуй. Когда я все-таки вваливаюсь в офис Славика, Ириша дарит мне скептический взгляд и сообщает: — Помада размазалась. И вид такой за… — Девушка задумывается, подбирая слово. — Залюбленный. Лицо погрустнее сделай, он сегодня злой. Задача непростая после того, как меня с таким упоением целовали на прощание, но я репетирую перед зеркалом, а заодно стираю розовую помаду и наношу заново, чтобы не выглядеть перед своим агентом аки моль бледная. — Все равно орать будет, — машет рукой Ира. Орать Славик начал не сразу, поначалу пытался просверлить во мне нехилую дыру. Я на такие фокусы не сильно поддаюсь, поэтому делаю вид, что все мое внимание занимают лошади на стремной конвейерной картине над агентом. Хоть бы сказал, нарисовала бы ему нормальную, от души. Надолго его не хватает, и еще примерно полчаса я с отсутствующим видом слушаю, какие все вокруг мрази, как его задолбали, да еще и жена пилит. Поймав мой взгляд, полный неодобрения, Слава покаянно говорит, что любит и уважает свою супругу, но от ее бурной деятельности порой челюсть сводит. Зевнув, сползаю в кресле пониже и продолжаю отыгрывать благодарного слушателя. Заканчиваем диалог тем, что я передаю Славе заказ, который Птица все-таки спас. Причем еще тогда, когда захлопнул ноутбук. Забрав новые поводы не спать допоздна, спускаюсь на парковку. Уже в машине раздумываю над тем, чтобы позвонить хозяину галереи и перенести встречу на завтра. В конце концов, может, он откажется тогда? Слишком уже настойчиво просит картину. Явно не из-за преклонения перед моим творчеством, а от большого ума. Точнее, из-за Сергея Разумовского. — Конечно, Ася Юрьевна, — воркует Антон, радость от предстоящего знакомства с которым стремится к отрицательному значению. — Когда вам будет удобно. — Я завтра только к шести освобожусь. — Буду ждать. До свидания. Уже отключившись, бормочу: — Ну жди. Обратная дорога в башню занимает больше времени, чем я рассчитывала, ведь мне удается попасть в час пик. Да еще и козел какой-то вместо поворота вписался в другую машину где-то впереди, если судить по комментариям в приложении. Рассеянно потягивая виноградную электронку, я уже всерьез думаю о том, чтобы бросить джип и спуститься в метро. Останавливает только мысль о хвосте охраны, который неминуемо потянется следом. Если что-то случится в подземке, наемникам будет сложнее. Наконец, я в черепашьем темпе проезжаю место аварии и сворачиваю на ближайшем светофоре. Лучше сделать крюк, чем продолжать упрямо тащиться по сантиметру в час. Так думаю не только я одна, конечно, но все равно путь оказывается легче и быстрее. Оставив машину на парковке, поднимаюсь в офис, где меня ожидает все та же неизменная картина. К счастью, наверное, ибо сюрпризы в нашей семье заканчиваются паршиво. — Привет, — говорю в ответ на уставшую улыбку. Сережа целует ладонь, которую я кладу ему на плечо. — Мне учительница в детстве говорила, что надо делиться. Так что делись давай. Разумовский передает мне заранее приготовленную часть документов и список того, что нужно делать. С этим всем я отправляюсь на диван, где вскоре ко мне присоединяется Сережа, переключившись на ноутбук. Чуть позже оставляю его ненадолго, чтобы сбегать на кухню за чаем и кофе, после чего возвращаюсь к порученной работе. Заканчивается она довольно быстро, потому что я не отличаюсь многозадачностью моего талантливого жениха. — Все хорошо? — подает голос Сережа, заметив, что я с мечтательным видом пялюсь в пустоту. — Просто отлично, — с улыбкой сообщаю и прислоняюсь к его плечу. — Думала о том, как здорово быть твоей невестой. И в принципе твоей. Разумовский обнимает меня одной рукой и целует в макушку. Мы не говорим в такие моменты о том, что большую роль в нашей дальнейшей жизни играет проклятая печать. Это и так известно, незачем лишний раз портить настроение. — Спасибо, — тихо говорит Сережа. — За что? — За то, что ты моя. Руку он так и не убирает, работать продолжает одной. Я же согласна сидеть с ним здесь всю ночь, наслаждаясь его теплом и близостью, собственным счастьем, которое неминуемо появляется, когда он рядом. Такое тихое, уютное спокойствие, иногда разбавляемое короткими разговорами, недолгими, но полными нежности поцелуями. А также сообщением от Марго о том, что некий Калигин Андрей стоит внизу и очень жаждет попасть к нам на аудиенцию. Ко мне, точнее. Сережа захлопывает ноутбук так резко, что я всерьез опасаюсь за целостность экрана. Пожав плечами, прошу ИИ сказать гостю, что мы без предварительной записи у администраторов не принимаем. Спустя несколько томительных секунд Марго говорит, что Андрей настаивает, ибо пришел по серьезному делу. — Опять со своими фотками, — бормочу я, уткнувшись лбом в ладони. — Пусти его, Марго, — говорит Сережа, вновь обняв меня. — Нужно закончить с этим раз и навсегда. Хорошо, что я слышу подобное не от Птицы, а то бы уже дверь баррикадировала. Андрея мы встречаем у рабочего стола. Я выхожу вперед, Разумовский стоит на шаг позади, подражая каменному изваянию с очень презрительным взглядом. — Ты пьян, — обреченно резюмирую, рассматривая бывшего мужа. Выглядит он так помято, будто не просыхал еще с утра. Спасибо, что хоть цел. Значит, Птица все-таки меня послушался. Андрей разводит руки и противно ухмыляется. — Уже не пьян, а что? — с вызовом спрашивает он. — Что еще ты мне сделаешь за это? — Зачем ты здесь? — Знаешь, со мной связывалась какая-то баба из его, — Андрей машет рукой в сторону Сережи, — компании. Угрожала статьями за персональные данные и так далее, далее, далее. А мне насрать, прикинь? Да только фоток нет больше! Последнюю фразу он чуть ли не выкрикивает. — Нет на компьютере, в облаке, даже флешки нет, — радостно поясняет Андрей. Указав на меня, посмеивается. — А ты молодец, Аська. Не зря шлялась по этим сборищам. Вон, миллиардера подцепила! Или кто он там? Да без разницы, расстаралась небось. — Что ты несешь? — удивленно спрашиваю, покачав головой. — Ты ведь так и ждала, когда на тебя кто-то клюнет, да? Я-то запасным был всегда! — Андрей, проверь голову. Мы разошлись, потому что ты мне изменил. Все. — А ты знаешь, почему?! — кричит он, всплеснув руками. Сережа сокращает расстояние между нами и кладет ладонь на мою поясницу. — Я просто хотел почувствовать, каково это, с нормальной бабой быть! От такого заявления я вздрагиваю. Мне-то казалось, что он уже ничем не сможет задеть меня, а вон оно как. Сережа хочет выйти вперед, но я удерживаю его, покачав головой. Не хватало только Птицу разбудить, он же клочка целого от этого идиота не оставит. — С нор-маль-ной, — по слогам повторяет Андрей. — Не с помешанной на своей мазне, а с нормальной, слышишь? Которая красивая меня после работы встречает, а не сидит в трансе, измазанная в краске, или шляется хрен знает где! — Ася, — предупреждающе говорит Сережа. — Забей, — прошу я. — Ася, он… — Я-то думал, что женюсь на тебе, и ты нормальной станешь, дура! — рычит Андрей. — Думал, что хоть что-то поймешь после этой Машки, и ты приползла бы обратно, если б не этот! На хрена она тебе, Разумовский, а? Че, отсасывать больше никто не соглашается за миллионы-то? Так и эта не особо талантливая! Он тебя скоро на помойку, выкинет, Аська, слышишь? Андрей делает шаг вперед и тянет ко мне руку, но ее тут же перехватывают. Я так и стою, а Разумовский держит моего бывшего мужа за шею сзади, вжимая его лицо в стол. Тот дергается и матерится, но заломленная конечность мешает боевым возможностям. Проклятье. Я быстрым шагом обхожу место действия с другой стороны, судорожно пытаясь придумать, как уговорить Птицу хотя бы не убивать его. Заглянув в синие глаза, понимаю, что Птица тут ни при чем. — Сереж? — осторожно зову, замерев. Разумовский говорит негромко, но таким тоном, что Андрей тут же затихает. — Еще раз попробуешь ей как-то навредить или хотя бы подойдешь к моей Асе, и я сделаю так, что из тюрьмы ты не выйдешь никогда. Сережа, видимо, давит сильнее, потому что Андрей протестующе сипит. — Поверь мне на слово, — невозмутимо продолжает Разумовский, — ты отделаешься очень легко, если так произойдет. Что будет в другом случае, если я окажусь в плохом настроении? Ты же знаешь, что говорят обо мне. Не проверяй. Сережа отпускает его и отходит на шаг. Андрей едва не валится, но за каким-то чертом пытается броситься на него. Я не успеваю вмешаться, в итоге придурок получает в челюсть и отшатывается, хватается за стол одной рукой, другую прижимает к разбитой губе. — Поговорили? — весело спрашивает Волков, заходя в офис. — Отлично, пора выносить мусор. Давай-ка поболтаем по дороге. Он берет несопротивляющегося Андрея за плечо и тащит к выходу. — Расклад такой, — сообщает ему Олег. — Вот это, — наемник разворачивается вместе с пошатнувшимся мужчиной и указывает на меня, — моя будущая невестка. Знаешь ли ты, друг мой, — Волков возобновляет путь к двери, — как я не люблю, когда кто-то обижает мою родню? Нет? Узнаешь. Олег выталкивает Андрея в коридор, дверь за ними с тихим шипением закрывается. Сережа тут же подходит ко мне, берет мое лицо в ладони и осматривает, будто опасается, что бывший муж успел меня задеть. — Как ты? — спрашивает он, поглаживая большими пальцами по щекам. — Испугалась? — Нет, успела привыкнуть за несколько лет. Извини за это. — Тебе не за что извиняться, — уверенно говорит Сережа и отодвигает свое кресло. Усадив меня туда, опускается на корточки передо мной и берет за руки. — То, что он говорил про транс и краски… Я просто иногда выпадаю из реальности, знаю, но это творческий порыв, обычно я так не… — Ася, — прерывает меня Разумовский. — Зачем ты оправдываешься? — Не знаю, — шепчу, покачав головой. — Почему-то кажется, что нужно. — Не нужно. Я люблю тебя и все, что с тобой связано, будь то краски или картины или творческие порывы. Я любые твои порывы люблю, Ась. Все в тебе люблю. Он просто дурак, раз позволил себе относиться к тебе так, потому что ты самое лучшее, что на этом свете есть. И я не устану это доказывать. — Сережа, — на выдохе произношу я, растроганная глубоким и очень сильным чувством, которое вряд ли смогу выразить словами. Поэтому просто наклоняюсь и притягиваю его в объятия, наплевав на неудобную позу. Сейчас мне просто необходимо быть к нему близко-близко, и это желание беспредельное и точно станет невыносимым, если его не удовлетворить. Я и сама понимаю, что нам с Андреем не стоило сходиться и уж точно не стоило связывать себя браком. Мы слишком разные, но по какой-то неведомой и очень коварной причине, я тогда в него влюбилась. Казалось, что он — именно тот, кто мне нужен. Да, пусть не совсем понимает мои стремления и любовь к живописи и не одобряет того, что я решила связать жизнь с искусством. Но это ведь совсем не страшно, правда? Я считала, что он поймет позже, ведь во всем остальном у нас полная идиллия. Я же так замечательно подстраиваюсь. Боже. Как глупо. Жаль, что глаза начали открываться уже после замужества, когда его неприятие моего образа жизни разлилось во всей красе. Сейчас понимаю, что сваляла дурака. Впрочем, может, оно и к лучшему. Я готова повторить, если в конце меня ждут такие сильные и яркие чувства к моим мальчикам. — Нужно связаться с Волковым, — говорю я, внезапно про него вспомнив. — Все будет нормально, это же Олег, — произносит Сережа, отстранившись. Мы смотрим друг другу в глаза секунд десять, после чего почти одновременно кричим: — Марго, позвони Олегу!

***

В галерею я все-таки на следующий день собираюсь, хоть и намереваюсь безбожно опоздать. Сережа заверил меня, что сам обсудит вчерашнюю ситуацию с Птицей и удержит его от необдуманных решений. Впрочем, диверсия с фотографиями, подстроенная пернатым, пришлась очень кстати, теперь Ангелине не нужно беспокоиться еще об этом. Правда, это был далеко не весь план, в другую его часть входил внезапный отъезд Андрея в Диксон. Точнее, в ближайший лес, но для всех в Диксон. Разумовский сказал, что все будет нормально, раз уж с Олегом обошлось. Волков сказал Андрею нечто такое, от чего тот сильно впечатлился и пообещал никогда больше не подходить к девушкам по имени Ася. Пока жду в машине Шуру, которого попросил взять Сережа на всякий случай, обдумываю, как тактичнее отказаться от выставления своей картины в галерее, если уж фокус с опозданием не пройдет. Прямой отказ — плохая идея, творческая среда слишком впечатлительна и непостоянна. Вдруг этот Антон слишком обидчивый? Распустит внутренний слух о том, что я не считаю городские выставочные пространства достойными себя, и все, потом придется спину гнуть, чтобы восстановить репутацию. Заметив невдалеке Шуру, включаю музыку и ставлю на паузу. Едва наемник захлопывает за собой дверцу, как в салоне раздается первая строчка из песни «Цвет настроения синий». Я ухмыляюсь. — Очень смешно, — закатывает глаза он, но переключить не просит. До галереи мы доезжаем даже позже, чем ожидалось. Ох уж эти пробки и хот-доги на Брантовской. Что? Мы только чуть-чуть свернули. Я созваниваюсь с Антоном, ожидая матерного отказа, но он любезно приглашает меня на второй этаж кирпичного здания, типичного для местных арт-пространств. Оставив Шуру в машине, иду ко входу. Лестница находится быстро, поэтому в первый зал я даже не заглядываю, сразу иду к владельцу. Здесь просторное помещение оказывается пустым, несмотря на еще не совсем поздний час. Разглядывая картины, развешанные по стенам в довольно хаотичном порядке, я иду вперед, заодно пытаюсь понять, где тут кабинет. Мне-то казалось, что Антон встретит меня прямо здесь. Остановившись возле одной из картин, достаю телефон, чтобы еще раз позвонить, но неприметная дверь в самом конце зала открывается. Оттуда выходит высокий темноволосый парень лет двадцати в сером плаще. Я не успеваю ничего сказать, как он резко скидывает его на пол и разводит по сторонам руки, разукрашенные татуировками. По бледной коже змеями струятся незнакомые символы. Разумеется. — Я тебя ждал, — почти что ласково сообщает он. — Не сомневаюсь, — бормочу я, оглядевшись. — Рад, что ты все-таки пришла. — Есть шанс, что тебе просто нравится рисовать на себе странные буковки? — О, это не просто буквы, — маниакально улыбается парень, любовно оглаживая татуировки на правой руке. — Это дар, великий дар. — Я тебе такие за штуку настрочу. — Ты такая глупая, — вздыхает Антон или как там его на самом деле. — Тебе довелось участвовать в великом эксперименте, невероятная удача, а ты бежишь от нее. Если бы не Вениамин Самуилович, я бы до сих пор лежал в палате, привязанный к кровати, Ася. Он открыл мне мир, показал, кем я могу быть. Но даже Рубинштейн не понимал истинного могущества. — Да чтоб вас всех, — ворчу, покачав головой. — Я познал столько всего, Ася. Я видел обитель демонов, которым скоро стану равным, я… — Вельзевул был? — деловито спрашиваю, перебив его. — Что? — немного растерянно произносит он. — Нет… — Тогда хрень ты видел, а не обитель демонов. Как же без Вельзевула-то? — Ты, — рассерженно цедит парень и делает шаг вперед. Практически тут же раздается выстрел, а в пол рядом с ним врезается пуля. Антон удивленно замирает и оглядывается. — Ты же не думал, что можно быть таким подозрительным, и никто не поймет? — уточняю, когда из коридора позади парня появляется Волков. — Нет, я бы тебя не заподозрила, но мои друзья придерживаются иного мнения. — Так мы теперь друзья? — насмешливо интересуется Птица, подходя ко мне. — Маску бы хоть надел, — укоризненно говорю, оглянувшись. — Ты что, шел через улицу в костюме Чумного Доктора? — Нет, внизу переоделся, — скалится пернатый. — На меня не смотри, — произносит позади Птицы Сережа, скрестив призрачные руки. — Не моя идея. — Ну что, берем его? — спрашивает Шура, вскинув пистолет. — Глупцы! — выкрикивает Антон, про которого на время все забыли. Вновь раскинув руки, он смеется и добавляет: — Вы слишком невежественны! Птица цокает и двигается к нему. По татуировкам парня внезапно пробегают странные всполохи зеленого света, и Чумной Доктор тут же сгибается, схватившись за голову. Я в момент оказываюсь рядом с ним и вижу, как сзади Антона такая же участь постигает Волкова. Птица отталкивает меня и направляет в мою сторону руку. Оглянувшись, смотрю на растерянного Шуру. Его стойкость удивляет и бывшего пациента Рубинштейна. — Почему ты не поддался? — удивленно спрашивает он, нахмурившись. Наемник чешет затылок и пожимает плечами, стучит себя по голове. — Стальная пластина. В детстве башку качелей разбило. Кровищи было-о-о — жуть. — Убей его, — коротко приказывает Антон, обернувшись к Олегу. Тот делает шаг вперед и останавливается, пытается поднять руку с оружием, но ее будто что-то удерживает. На лице гнев сменяется на спокойствие и обратно. Я отползаю, поглядывая на огнемет. Пальцы Птицы дрожат, ладонь прижата ко лбу. Черт. Долго они продержатся? Я вспомнила этого придурка, он пытался что-то сделать со мной в особняке Рубинштейна, но у него не получилось. Скорее всего, из-за амулета Тири, он и теперь со мной, только усиленный. — Сейчас, — говорит Сережа, схватив Птицу за плечо. Смена происходит почти мгновенно. Разумовский вздрагивает, а призрачный Птица уже спешит ко мне. Я тут же протягиваю к нему руку с печатью, чтобы он взялся за нее. Слышу удивленный возглас Шуры, когда черная крылатая сущность материализуется. Подскочив к Сереже, Птица дергает того за руку и отталкивает прочь. Рядом гремит новый выстрел, от которого Антон дергается и вскрикивает. Олег отшатывается назад, отбрасывает пистолет подальше и падает сам. Я вскакиваю на ноги, коротко хвалю синеволосого наемника за то, что не теряет контроля даже в такой ситуации, и бегу к раненому идиоту, чтобы скрутить его побыстрее от греха подальше. Мы-то думали, что он обычный последователь Рубинштейна, а не долбанный ученик Слизерина. Открывшаяся дверь прерывает мои планы. Застыв посередине, я настороженно смотрю на бледную черноволосую женщину, одетую в какой-то непонятный темно-коричневый балахон. Красоту ее такой непритязательный наряд совсем не портит, и я бы в другой ситуации точно восхитилась, но не сейчас, когда Антон, падает на колени, держась за плечо, и почтительно произносит: — Госпожа Сирим. Я почти закончил. Та оглядывает поле боя и презрительно кривит пухлые губы, выкрашенные алым. Цедит: — Бесполезный. Я успеваю лишь заметить, как искажается злобой красивой лицо, а идеальный рот растягивается, открывая жутковатые острые зубы. В следующее мгновение Антон падает тряпичной куклой на пол, а та, кого он назвал Сирим, слизывает длинным тонким языком кровь с когтистых пальцев. Повернув голову, смотрит темно-красными глазами на меня, задерживается взглядом на печати. Я пытаюсь сдвинуться с места, но ноги будто приросли к плитке, а тело не хочет мне подчиняться. Женщина идет ко мне, улыбаясь, я же с ужасом наблюдаю, как ее рот вновь растягивается. Опять грохают выстрелы, причем с двух сторон, от которых она дергается, но не останавливается. — Пойдете со мной, — шипящим голосом говорит она. — Отец заждался. Радуйтесь, отребье, вы послужите великому Кутху, богу… Сирим не договаривает из-за струи пламени, выпущенной ей в лицо, а что-то черное налетает на нее, отбрасывая меня в сторону. Я никак не успеваю сгруппироваться, поэтому моей голове очень не везет из-за встречи с полом. На несколько мгновений даже кажется, что я теряю сознание, но звуки до ушей доходят. Кто-то помогает подняться, спрашивает о чем-то. Постепенно зрение проясняется, и я вижу перед собой Сережу в костюме Чумного Доктора и Шуру рядом с ним. Встрепенувшись, пытаюсь встать на ноги, шатаюсь и едва не падаю. Глянув в сторону, где была Сирим, вижу только Птицу, сидящего на коленях над чем-то бесформенным. Рядом с ним Волков. Значит, все нормально? — Ребята, — настороженно зовет Олег. — У нас проблема. Мы с Сережей переглядываемся. Он помогает мне подняться, ждет, пока я твердо встану на ноги, и вместе со мной идет к ним. На полпути я все равно спотыкаюсь, потому что вижу лужу темной крови под Птицей. Это же не его? Нет? Если до этого адреналин удерживал меня от паники, то сейчас она вспыхивает ярчайшим пламенем. Я выворачиваюсь из Сережиных рук и уже в следующее мгновение падаю рядом с Птицей. На полу валяется женское тело с оторванной головой. Да и черт бы с ней. Ужасает другое. Одно крыло явно сломано, совсем как у голубя, которого мы выхаживали в детстве, а перья на груди сплошь измазаны в темной крови. Я еще питаю надежду на то, что она принадлежит Сирим, но Птица дышит слишком тяжело и как-то рвано. — Тебе нужно вернуться, — говорит Сережа, присев с другой стороны. Он бросает взгляд на его спину и вздрагивает. Я протягиваю к пернатому дрожащее предплечье с печатью. Когтистая рука, которой он опирается о пол, едва поднимается. Я ловлю ее и бережно кладу на символы. Птица поворачивает голову и смотрит на меня. Хочу погладить его по щеке, но через завесу волос вижу, что на ней зияют три большие рваные царапины. Жалкий звук, вырвавшийся из моего горла, больше всего напоминает придушенный всхлип. — Почему ничего не происходит? — спрашивает Олег. — А что, мать вашу, должно происходить?! — выпаливает Шура. — Что тут вообще?.. Волков оттаскивает его подальше, что-то негромко объясняет. — Почему не работает? — шепотом спрашиваю, в панике глянув на Сережу. Точно такая же паника на его лице совсем не вдохновляет. — Птица, — зовет он, тронув того за другую руку. — Не могу, — хрипло отзывается тот. — Не получается. Я подползаю ближе, ногой кое-как отпихиваю обезглавленное тело, перепачкавшись в крови окончательно, и помогаю Сереже положить вторую черную руку на печать. Мы напряженно ждем в тишине, разбавляемой только перешептыванием Олега и Шуры и надрывным дыханием Птицы. Ничего не происходит, как и сказал Волков. — Сереж, — жалобно зову, не отпуская черных рук. — Сережа, что делать? Пернатый вздрагивает и начинает заваливаться вперед. Я обхватываю его за плечи и держу, прислушиваясь к тому, дышит ли он. Птица утыкается лбом мне в шею и шепчет: — Не трясись так. Совсем как та мышка в начале. — Олег! — в панике кричу я, обернувшись. Волков, подбежав, ругается сквозь зубы и переговаривается с Сережей, как лучше перенести Птицу в машину, раз тот не может уйти. Оставаться здесь дольше нельзя, может еще кто-то прийти. — Птиц, — шепчу я, опасаясь даже погладить слипшиеся от крови перья. — Давай еще раз попробуем? Давай, хороший мой, пожалуйста. Он дергается и немного отстраняется, я же по-прежнему поддерживаю его. Смотрит на меня своими желтыми глазами, которые сейчас кажутся слишком тусклыми, и поднимает руку. Вопреки ожиданиям, тянется не за печатью, а проводит согнутым указательным пальцем по моей щеке, размазывая кровь и единственную каплю, не удержавшуюся на мокрых ресницах. — Успокойся, — тихо говорит он. — Я спокойна, Птиц, честно, — быстро-быстро киваю и даже улыбаюсь. — Давай попробуем опять, пожалуйста. Конечно, не срабатывает. Ждать дольше нельзя, поэтому Олег и Сережа пытаются как можно осторожнее поднять его, чтобы мы могли добраться до машины. Шура уже отправился подогнать ее к черному входу треклятой галереи. Я оглядываюсь на два мертвых тела и отстраненно думаю о том, что нужно их убрать отсюда, чтобы никто не увидел. Подхватив с пола свой телефон, спешу за ребятами и на ходу набираю номер Тири, вываливая на бедную ведьму сразу все и умоляя ее приехать в башню.