Вместе

Разумовский откладывает телефон в сторону и со стуком опускает голову на стол, накрывшись сверху руками. В мозгу все еще звенит Асин голос, слова, которые она сказала прямо перед тем, как попрощаться и выключить видеозвонок. «Все хорошо, Сереж, мы вместе». Все хорошо. Все так хорошо, что сердце готово замереть от страха и чувства вины. Птица взял контроль, потому что он оказался не способен противостоять двойнику. Могло случиться все, что угодно. Сережа сжимает волосы у корней. Он же клялся Асе, что сумеет защитить ее от Птицы, и что в итоге? Она цела и вроде бы даже не сильно напугана или не хочет показывать, но это его ничуть не оправдывает. Двойник мог навредить ей, если не хуже. Разумовский выпрямляется и поднимает голову, смотрит на Птицу, который сидит спиной к тому месту, где когда-то висела репродукция картины. Заметив, что на него наконец обратили внимание, он перестает делать вид, что занимается проклятыми перчатками от костюма. Зачем этот маскарад? Птица предстает перед Сережей в образе, чтобы что? Напугать? Напомнить? Позлить? Разумовский готов об заклад биться, что все вместе. — Есть что сказать? — интересуется двойник. — Зачем? — спрашивает Сережа, насилу проглатывая все рвущиеся в его сторону ругательства. — Демонстрация, — пожимает плечами Птица. — Для тебя, чтобы ты не думал, будто я буду беспрекословно слушаться и сидеть тихо. Если хочешь жить нормально, стоит прекратить считать меня лишь своей тенью. — Я понял, — сквозь зубы цедит Сережа. — Но ведь ты и ей пытался что-то показать? — Себя, — ухмыляется двойник. — Устал ждать, когда ты решишься. — Я хотел… — Мне плевать, что ты там хотел, — резко прерывает его Птица и встает. — Повторю это только один раз: я больше не буду прятаться в твоей тени и ждать, пока ты обо мне вспомнишь. Хочешь девчонку? — Двойник опускает ладони на стол и наклоняется. — Пусть ошивается рядом. Но она должна знать обо мне, считаться со мной. Мы с тобой одно целое, Сережа. Либо смирись с этим, либо давай посмотрим, кто в итоге выиграет войну за контроль над телом. Разумовский поднимает на него взгляд и тихо говорит: — Я понял тебя. Отойди, пожалуйста, мне… некомфортно, когда ты так делаешь. Птица еще несколько секунд буравит его желтыми глазами, горящими от злости, затем выпрямляется и возвращается на диван. Сережа зажмуривается, сжав кулаки, вспоминает, как Ася успокаивала его на выставке. Вдох и выдох. Нужно решить все это сейчас, откладывать нельзя. Он был глупцом, веря, что они с Птицей продержатся долго без серьезного разговора. Пора расставить границы и попытаться услышать друг друга, если Разумовский хочет, чтобы Ася была и дальше рядом с ним. В противном случае он сам будет должен оттолкнуть ее, чтобы она осталась цела. Все внутри сжимается в тугой комок ужаса от этой мысли. Сережа встает и идет к дивану. Сев, сцепляет руки в замок и предлагает: — Давай все обсудим. Без подколов и оскорблений. Нам нужно понять, как жить дальше. — Придется, — мрачно отзывается Птица, но не спорит. Первое, к чему они приходят, — от Чумного Доктора двойник отказываться не согласен ни при каких обстоятельствах. Тогда Разумовский напоминает ему про то, что предложила Ася. Девушка рассказала об этом разговоре после того, как он перестал ежесекундно просить прощения за поведение Птицы. Сережа не хочет думать ни о чем, что связано с отвратительным костюмом, но раз двойник намерен продолжить свое дело, то он хотя бы попытается направить эту деятельность в более безопасное русло. Удивительно, но в конце концов, Птица все-таки соглашается, что будет следовать теперь уже их совместному плану. Разумовский опасается, что тот довольно быстро передумает, но не позволяет этой мысли даже сформироваться, чтобы двойник не мог ее прочесть. В манипуляциях с их общим сознанием Сережа ему явно уступает. У Птицы было гораздо больше времени для практики, и вряд ли он согласится научить своим уловкам. — Давай теперь обговорим контроль над телом, — вздыхает Разумовский, когда становится ясно, что эту тему тоже придется обсудить. Здесь они уже копаются гораздо дольше, потому что найти золотую середину не получается, а уступать никто не хочет. Понятно, что не выйдет устроить все так, как говорила Ася, график два через два в их случае не сработает, да и любой другой нормированный тоже. Невозможно подстроить рабочий процесс под такие перемены. Вот они и спорят почти два часа подряд, в итоге прервавшись только на то, чтобы спуститься вниз к кофейному автомату. Коридоры в такое время пусты, ведь Сережа следит, чтобы сотрудники уходили вовремя, не выматывая себя до изнеможения. Те времена, когда приходилось сутками пахать всем отделом разработки, прошли. — Контроль напрямую связан не только с работой, но и с девчонкой, — говорит Птица, заставив Разумовского вздрогнуть. — Да, — соглашается он, оглянувшись на всякий случай. — Ты не хочешь заниматься делами компании, значит, остаюсь только я. Но это занимает много времени. И Ася… — Я согласен подключаться к делам компании. — Тебе придется умерить свой… характер. — Немного, — закатывает глаза двойник. — Взгляни правде в глаза: некоторым твоим сотрудникам не помешает жесткое руководство. — Может быть, — нехотя кивает Сережа. Взяв из автомата стакан, он неспешно бредет по пустым коридорам в сторону лифта. — И здесь появляется главная проблема. Девчонка. — Я думаю, что… — Мое обещание в силе: я не трону ее до тех пор, пока она не предаст нас. И, — Птица выдерживает многозначительную паузу, — время с ней мне тоже нужно. От удивления Сережа останавливается и поворачивается, чтобы посмотреть на него. — Зачем? — настороженно спрашивает Разумовский. — Ты сам говорил, что она тебе безразлична. — Верно. Но ей придется ко мне привыкнуть, если ты хочешь ее оставить. — Ладно, — нехотя бормочет Сережа. — Пятьдесят на пятьдесят? — предлагает Птица, стрельнув бровями. — Тридцать на семьдесят, — угрюмо поправляет Разумовский. — Это все-таки моя девушка. Он продолжает свой путь к лифту, и уже внутри тоскливо шепчет: — Все это не сработает так четко. — Не сработает, — спокойно соглашается Птица. — Но давай попробуем хотя бы. Может, со временем научимся не вырывать тело друг у друга. — Посмотрим. Мне нужен контроль на завтрашний день, чтобы начать подготовку к возвращению Чумного Доктора. Вот этого момента Сережа очень боялся. Да, они в начале разговора согласились с тем, что костюм у Птицы останется, но Разумовский в глубине души надеялся, что мирная жизнь продлится еще пару месяцев. — Скажешь, что именно ты планируешь? — осторожно спрашивает он, заходя в офис. — Пока ничего не выбрал. Нужно проверить готовность костюма. Но, так и быть, поделюсь, когда решу. — Хорошо, — бормочет Сережа. Усевшись за свой стол, он вновь внимательно смотрит на Птицу и спрашивает: — Ты правда сдержишь свое обещание? — Да, — отвечает двойник, останавливаясь возле окон. — Почему? — Что бы ты там не думал, но я тебе не враг. Никогда не был, — неожиданно серьезно говорит Птица. — Я оберегал и защищал тебя даже тогда, когда ты не помнил обо мне. И не в моих интересах заставлять тебя страдать. — Он поворачивается и встречает с Сережей взглядом. — Ты влюблен в нее. Понятия не имею, как ты умудрился раскиснуть так быстро, но это факт. Поэтому я не трону девчонку, если она не будет нам угрожать. — А ты? — шепотом уточняет Разумовский. — Мне это не нужно. — Но ты ведь все равно чувствуешь к ней что-то? Мои эмоции находят в тебе отклик, я же вижу. — Находят, — морщится Птица. — Да, из-за тебя чувствую, но это не будет проблемой. — Ася приняла и тебя тоже, — напоминает Сережа. — Она знала, на что пошла, вернувшись. И вернулась уже к нам обоим. — Наивный дурак, — качает головой двойник. — Глупая мышь трясется в страхе от одного моего присутствия. — Не называй ее так, — просит Разумовский резче, чем собирался. — Хорошо, — фыркает Птица с каким-то странным весельем. Он подходит и присаживается на стол рядом с Сережей. — Твоя мышка в ужасе от меня. Лучше? — Лучше. Не пугай ее специально. Дай привыкнуть. И… У меня есть просьба. — Что, только одна? — насмешливо уточняет двойник. — Не притворяйся мной, чтобы запутать Асю. Пожалуйста. Пусть все будет честно, она заслужила, чтобы мы не обманывали ее. В глазах Птицы что-то мелькает, что-то злое и очень опасное, но он спокойно отвечает: — У меня бы и не получилось. Я физически не смогу столько времени ныть. Вали спать, Сережа.

***

Птица смотрит на экран, думая о том, что вести себя подозрительно мышь начала слишком быстро, спевшись, похоже, с Олегом Волковым. А он опасен. Да, сейчас Сережа и имени его слышать не хочет, но раньше наемник имел на него большое влияние. Сколько времени пройдет перед тем, как все возобновится? Волков представляет угрозу для них обоих, для Птицы особенно. Олег не даст им жить полноценно. Не даст жить ему, потому что считает болезнью и будет всеми силами пытаться вылечить. Они проходили это, но тогда у Волкова не было столько возможностей, он был ребенком. И все равно занял место Птицы. — Смотри, Олег, что я нарисовал! — мрачно передразнивает он и встает, чтобы пойти переодеться. Можно подумать, Волков разбирался хоть немного в живописи. Птица разбирался, Разумовский научил, передал ему свою страсть к искусству. Но после появления Олега все реже и реже спрашивал его мнения и показывал свои рисунки. Потом вообще перестал. Волков никогда не относился к Птице, как к Сереже, не воспринимал его отдельной личностью и уж точно не стремился втереться в доверие. Подружиться. Конечно, Птице оно и не было нужно, вот только он и сам не заметил, как фактически потерял все, что у него было. Как его задвинули вглубь сознания, сказав, что такой он, неправильный, не нужен. Сделав скидку на детский возраст Сережи, можно было бы ту фразу забыть, но нет. Этого Птица не забыл. Дверь в квартиру девчонки он открывает дубликатом, который сделал. Проходит в гостиную, рассматривает фотографии в рамках. Достает одну, которая лежит на книгах, почти спрятанная. Было видно, что ее выдирали из креплений в спешке, не церемонясь. Птица задерживает взгляд на снимке, где изображена Сережина мышь, вся в разноцветных красках. Какой-то фестиваль? Она стоит, раскинув руки в стороны, и смотрит вверх, но даже так видно, что смеется. Он возвращает смятую фотографию обратно и садится в кресло, чтобы дождаться возвращения девчонки. И, возможно, Олега. Стоит посмотреть в лицо старому другу. За несколько минут до того, как в замке поворачивается ключ, Птица вновь идет к шкафу и забирает фотографию, сует ее во внутренний карман куртки. Это нужно, чтобы проверить… что-нибудь. Он позже поймет, что делать со снимком. — Какого черта? — испуганно шепчет мышь, застыв на пороге. — И тебе добрый вечер, душа моя, — ухмыляется Птица, лениво поворачивая голову в ее сторону. — Понравилась прогулка? — Очень, — настороженно бормочет мышь, проходя в комнату. Остановившись перед ним, сердито спрашивает: — Что ты здесь забыл? Как ты вообще сюда попал? — Пожарная лестница, — небрежно бросает Птица. Говорить ей про дубликат он пока не собирается. — Не поделишься впечатлениями? — Какими? — обреченно уточняет девчонка, покосившись в сторону окна таким злым взглядом, что он бы даже не удивился, если бы завтра она отправилась пилить ее вручную. Птица ни единым жестом не показывает, что ему нравится такая перемена. — Меня не покидает чувство, что ты и так знаешь, где и с кем я была. Может, пропустим вводную часть? — Пропустим, — легко соглашается он и встает. И вновь этот набивший оскомину страх, когда Птица подходит к ней. Мышь даже отступает на два шага назад. Непонятная реакция. Он же говорил, что не станет вредить ей. С Сережей девчонка ведет себя иначе. Птица останавливается и мысленно отмахивается от этого неуместного укола где-то внутри. Конечно, иначе. Тот сам пресмыкается перед ней, выпрашивает ласку, будто бродячий кот. Птице это не нужно. — И как? Понравилось общаться с нашим мертвым другом? — Ну, он нормальный, — говорит мышь, не сводя с него взгляда. — Мрачный, молчаливый, но за Сережу искренне беспокоится, а это главное. — А еще спит и видит, как бы побыстрее избавиться от меня, да? — ухмыляется Птица, наклонив голову набок. — Как и ты, судя по всему. — У тебя завышенное самомнение, — раздраженно заявляет девчонка. — Мы не проживаем каждый день с единственной мыслью о тебе. Где Сережа? Конечно, Сережа. Что же еще? — Спит твой Сережа, — отвечает Птица и медленно обходит мышь по кругу. Она поворачивается вместе с ним, чтобы не упускать из виду. — У нас был очень продуктивный разговор, который длился почти всю ночь. Устал, бедняга. — У вас же одно тело. Ты тогда на чем держишься? На концентрированной ненависти? — Возможно. Птица шагает вперед и хватает девчонку за плечи, а после прижимает к стене спиной. Глядя на нее сверху вниз, грубо спрашивает: — Что вы с Волковым вынюхивали у Рубинштейна? Ну? — Пытаемся узнать, что Сереже кололи в период заключения, — отвечает мышь, поморщившись. Что, так неприятно терпеть его близость? — Потому что все выглядит очень странно. Может, подскажешь? — Зачем? Хочешь попросить чудо-препарат и избавиться от меня? — Да блин, — бормочет она и гневно смотрит на него. — Избавиться от тебя он явно не помог. Мы просто хотим понять, что это было и чем оно грозит, потому что терапия явно не должна была быть болезненной и уж точно не должна была дать такой результат. Ты — неизбежное зло, я уже поняла это. Было бы неплохо, если б ты хотя бы попытался быть чуть меньшим злом, но тут уж что имеем. И да, желание быть с Разумовским гораздо сильнее желания избавиться от тебя. Отпусти, пожалуйста, мне больно. Больно? Он ведь ничего не делал, не пытался причинить боль. Взгляд, метнувшись на его руки, держащие хрупкие плечи, возвращается к глазам. Птица разжимает пальцы и отходит от нее, холодно поинтересовавшись: — Высказалась? Если я узнаю, что ты строишь козни за моей спиной, я убью тебя, не задумываясь. Твой драгоценный Сережа меня не остановит. — Супер, — раздраженно отзывается мышь. — Убедись только, что я действительно их строю. Девчонка поправляет футболку и выходит в коридор, двигаясь так, чтобы не поворачиваться к Птице спиной. Он смотрит ей вслед, обдумывая сказанное. Неизбежное зло? Так выглядит, по мнению Сережи, принятие? Впрочем, кое-что в его словах верно, девчонка вернулась, зная о том, что ей придется уживаться с двумя. Не сказать, что у нее получается хорошо. Чего она боится? — Что еще тебе рассказал обо мне Волков? — спрашивает Птица, остановившись в дверях кухни. Испугавшись, девчонка роняет кружку. Он смотрит на осколки, потом на нее. В груди закипает злость. Мышь, осторожно переступая, лезет в шкаф за веником. — Ничего, — говорит она, кинув на пол зеленый совок. — Он не особо многословен. И мы о Сереже говорим, а не о тебе. — Вот как. Птица садится на стул, вытягивает ноги, уставшие от того, что их постоянно подгибают в кресле. Скрестив руки на груди, он заявляет: — Что ж, полагаю, ты будешь счастлива узнать, что мы с твоим драгоценным Сережей пришли к соглашению. — Вне себя от счастья, — вяло огрызается мышь, сметая осколки. — К какому? — Мы будем восстанавливать репутацию Чумного Доктора. Я знаю, зачем вы на этом настаиваете. Думаете, что удастся меня сдержать. Зря надеетесь. Но пока начнем с чего-нибудь поменьше. Чтобы размяться. Девчонка высыпает то, что осталось от кружки, в мусорное ведро, сует в тот же шкаф веник и совок. Вид у нее такой, будто она вовсе не обрадовалась новостям, что злит Птицу еще больше. Внезапно кто-то начинает открывать входную дверь. Звуки ключей, которые ворочаются в замках, кажутся особенно громкими в повисшей между ними тишине. Птица быстро встает, готовый к любой неожиданности. Он почти надеется, что это Волков, тогда можно будет поставить на место зарвавшегося наемника. — Аська! — раздается в коридоре. Он запомнил этот голос. Ее брат. — Блин, — шепчет мышь и умоляюще смотрит на Птицу. — Притворись Сережей, очень тебя прошу. — Я? — насмешливо уточняет он, фыркнув от такой абсурдной мольбы. Сегодняшний разговор так некстати всплывает в памяти. Сережа дурак, если думает, что Птица стал бы опускаться настолько низко, чтобы притворяться им ради подобной глупости. Ему не нужно это, он не хочет, чтобы девчонка их путала, совсем наоборот. Она должна знать, с кем говорит, должна запомнить, как отличить одного от другого, потому что… Птица загоняет поглубже и эту мысль, но она настойчиво звенит в голове. Он хочет, чтобы хоть кто-то видел в нем отдельную личность, а не болезнь, раз уж и сам Сережа относится к нему так же. Хочет, чтобы она узнавала его. Узнала. Тряхнув головой, он ядовито произносит: — Ладно. Сейчас испугаюсь и спрячусь в ванной. — Очень смешно, — бормочет мышь. — О, привет, Серег, — говорит… Леша, кажется? Он протягивает руку, и Птица пожимает ее, усмехнувшись про себя. По одному этому жесту их можно отличить. Слепой не отличит. Девчонке лучше таковой не быть. — Как жизнь? — Мы уже уходим, — быстро говорит она и подталкивает Птицу к коридору, проигнорировав его недовольный взгляд. Он отворачивается и молча идет вперед, но мышь за ним не следует. Обернувшись, видит, что брат о чем-то тихо с ней разговаривает. Птица останавливается возле картины, явно купленной на каком-то дешевом рынке. Мышь так посредственно не рисует. Он смотрит на мертвый зеленый пейзаж и слушает, как Леша пытается выпытать у своей сестры, не обижает ли ее Разумовский. Подозрительный малец, плохо. Именно это Птица и сообщает девчонке, когда они с ней уже садятся в машину. — Дело не в тебе, — объясняет она, пристегиваясь. — Бывший муж оставил после себя нехилый такой отпечаток в головах моих родных. Вот оно что. Тот самый бывший муж, из-за которого Разумовского полощут во всех статьях, обвиняя в разрушении семьи. То, как мышь ежится при упоминании этого человека, Птице не нравится. Он помнит его на выставке. Сережа не захотел с ним разобраться, хоть это и был самый логичный вариант. Птица поворачивает голову к девчонке и ухмыляется, протягивает: — Попроси меня. — Чего? — переспрашивает она. — Я могу просто поджарить его и дело с концом. Мышь сжимает руль так, что костяшки белеют, и говорит: — Нельзя убивать людей. — Кто сказал? — наигранно удивляется Птица. Уже просто дразнится. — Уголовный кодекс. Как минимум. — Пережитки гнилой системы, — отмахивается он. Мышь смотрит на него и беспокойно ерзает. Все-таки просит: — Пристегнись, пожалуйста. — Зачем? — усмехается Птица и еще более дразнящим голосом добавляет: — Волнуешься? — Да, но не за тебя, а за Сережу. Пристегнись. Разумеется. Если бы не Сережа, она бы уже бежала отсюда, куда глаза глядят. Или в могиле лежала. — Езжай, — говорит Птица. — Пристегнись, — повторяет девчонка и даже выдергивает ключ зажигания. — Мы никуда не поедем, пока не пристегнемся оба. Похоже, опять злится, забыв про испуг. — Так хочется подольше побыть со мной, душа моя? — поддевает Птица, решив немного подогреть костер внутри нее. Такая реакция лучше, чем так быстро набивший оскомину страх. Он думал, что ему нужно именно это, чтобы она боялась его, но никакого интереса, оказывается, в ее дрожи нет. — Могла бы просто попросить. Мышь угрюмо молчит, не отводя взгляда. Птица садится ровнее, до конца не понимая, почему ему так нравится подобное поведение. До того, как предстать перед ней во всей красе, он думал, что ему нужно от нее подчинение, замешанное на ужасе перед Чумным Доктором, его бы устроила раболепная покорность, опущенный взгляд и робость. Но нет. Сейчас он не может себе представить девчонку такой. Удивительно, но и не хочет. Ему нужно видеть в ней этот огонь, и он совсем не против, если она разожжет его сильнее. Поэтому Птица улыбается и, приподняв брови, говорит: — Ладно. Давай сама. Он разводит руки в стороны, одну закидывает на спинку ее сиденья. Мышь следит за этим движением, потом смотрит в глаза с откровенным желанием впиться ему ногтями в лицо. И не может, ведь тогда поранит и своего драгоценного Сережу. Птица продолжает наблюдать за ней, не скрывая, насколько его забавляет все происходящее. Она боится и злится одновременно. Будь здесь Сережа, мышь бы и колебаться не стала, привычно помогла бы ему, чтобы тот не позорился. Для Птицы она ничего делать не станет. На секунду ему кажется, что эта мысль его беспокоит, но потом все проходит. Девчонка отстегивается, двигается на сиденье и через Птицу лезет к другому ремню. Всем видом показывает, как не хочет дотрагиваться до него даже мельком, хотя буквально вчера не отлипала от этого тела. Птица откровенно следит за ней, ждет чего-то, но сам до конца не понимает, чего. Сама мышь напряжена, будто он вот-вот убьет ее. Из-за этого веселье постепенно испаряется, но он все равно картинно морщится, когда она задевает его локтем. Мышь выпрямляется, дрожащими пальцами пытается застегнуть ремень. Птица отворачивается. Значит, Сережа прав, и ей действительно тошно даже прикасаться к телу, когда контроль у него. Ничего удивительного в этом нет, Птица был создан для того, чтобы наводить ужас и причинять боль, вся Сережина злость нашла в нем отражение и выход. Это не то, что хочется трогать, и так и должно быть. Он больше не обращает внимания на мышь, полностью возложив на нее ответственность за испорченное настроение. Когда Сережа возвращается, Птица чувствует его скрытый ужас из-за того, что они с девчонкой идут рядом. Не желая разбираться с этим, он впихивает Разумовскому в руки контроль, о чем позже очень жалеет.