We've got you brother

— Завтра будет лучше чем вчера, — обещал Вин хен, сжимая его подрагивающего от сдержанного рыдания и страха плечо. Он не мог понять, как его, такого неправильного, сломанного, с разбитого напрочь душой, чьи острые края впивались в других при малейшем сближении, приняли. И не только приняли как своего информатора, не только использовали в своих целях, как всегда было в его жизни, хотя Хансо был уверен, что сценарий не поменяется, ведь цели их совпадали. Нет, его поддерживали, о нем даже заботились. Хансо сам пытался к ним приблизиться, даря дорогой кофе, но он это делал лишь для того, чтобы как-то подняться в глазах этих людей, а когда они уже работали вместе — смысла в этом не было. Но они делали. Они заботились о Хансо, даже незаметно для себя, но каждый раз заставляя мужчину замереть в страхе, что сейчас его засмеют, скажут, что это жестокая издевка, и он не достоин ничего. Но этого никогда не происходило, каждый раз, когда кто-то покупал еду, неизменно была порция для Хансо, его кофе всегда был с дополнительным сахаром и сливками, несмотря на возмущения Винченцо, что он портит кофе. Ему говорили, чтобы был осторожен, когда они выходили из маленького «итальянского» ресторана в плазе, чуть перебравшие выпивки, хотя в этом не было смысла, его внизу ждала машина с водителем, но они всегда это говорили, словно на автомате. Ему предлагали комнату, чтобы он не возвращался в тот дом, несмотря на количество денег, которое у него было. Это было настолько непривычно, что мужчина чаще всего просто хлопал глазами, не издавая никаких звуков, а Винченцо, непонятно как осознавая, что ему нужна помощь, брал на себя ответственность, благодаря, кивая, мельком кидая взгляд на Хансо. С ними он научился падать без страха. Ведь, зачем бояться, если есть по крайней мере десять пар рук, которые готовы поймать тебя? Но Винченцо всегда был первым, который протягивал ему руку, сухую, холодную, но такую надежную. Он лишь своим присутствием в голове Хансо придавал уверенность, не только в их плане, в их правоте, но и что Хансо имеет право жить без гнёта, угроз и травм, которыми была пронизана вся его жизнь, поминутно контролируемая Хансоком. Прошло немало времени, чтобы он престал вздрагивать от каждого резкого звука, от каждого дружеского похлопывания по плечу, стало сложнее, когда не надо было контролировать себя каждую секунду, чтобы не вывести из себя монстра, не вызвать его гнев неосторожным словом, неправильным взглядом. Хансо сам удивлялся, неловко и по-детски закрывая рот рукой, когда веселье вырывалось из него мягким и неудержимым смехом, который он не слышал уже так давно, что забыл, как искренне можно смеяться. Он тратил безбожное количество времени в спортзале, накачивая мышцы, словно они могли сделать его сильнее брата, но он никогда не смел показывать свое тело, носил только костюмы, которые зажимали его тело в тиски, напоминая ошейник, который он добровольно надевал каждое утро, не представляя, что есть иной выбор. Хотя он был лишь рад скрывать себя под этим кусками дорогой ткани. Когда зажила последняя рана на его теле, оставленная монстром, который даже не пытался скрыться под кроватью, Хансо ощутил свободу, будто он всю жизнь жил в затхлой, пропитанной плесенью и загнившими жертвами монстра трупами комнате и наконец-то смог сломать замок на двери и выбежать на свежий, такой чистый, что лёгкие горели от непривычки, воздух. Он любил только два шрама на своем израненном теле — шрам над бровь, который получил за спасение людей в здании, которые сейчас занимали в его жизни большую роль, и шрам на плече, оставленный Винченцо. Он бы согласился закрасить все шрамы, что у него были, руками Винченцо, подставиться под нож, пистолет, что угодно, лишь бы вытеснить со своего тела уродливые отметины оставленные ненавистным человеком.