366 дней челлендж "Пиши"

      ДЕНЬ 16: «Косплей» [17.07.2022]       Фандом: подписано над пейрингом и словами.       Идея: Три слова, один пейринг моя смерть       Предупреждения: Смерть персонажа, нецензурная лексика, кроме слэша — фэмслэш, или юри, как принято говорить в народе. — — - — - — - —       Репетитор-киллер Реборн, Гарри Поттер:             Хронус, пламя, блюбэрри             Тсуна/Гарри       Хронус:       Туман тяжелой пеленой лежал на земле, скрывая за собой мир и видения. В воздухе повис сладкий металлический запах крови, а где-то за пределами небес было слышно жуткие крики.       Неверный свет от оранжевого пламени сопровождал Тсунаеши, когда он уверенно шёл вперед сквозь туман, туда, куда вела его металлическая цепь связи. Она старая, как само Небо, но все также крепка и стабильна, какой был её хранитель.       Даже Боги не смогли бы разрушить эту связь. Не из-за того, что они не пытались.       Его фигура едва была видна из-за тумана. Худая бледная спина, склоненная над пропастью в Тартар, обнаженная и испещренная шрамами кожа с острыми лопатками. Его ноги были облачены в просторные простые штаны, что из-за своего тёмного цвета сливались с фоном.       Тсунаеши не подошёл ближе, но осторожно погладил связывающую их цепь, привлекая внимание.       Зелёные глаза, полные божественного огня, почти сразу были обращены на Саваду. Темные волосы юноши были короткими и взьерошенными, а на лице осталась усталая хмурость.       — Ты слишком рано, Небо. Твоё время придти в чертоги Смерти не настало.       — Мы оба знаем, что когда-то это будет моим местом, — хмыкнул Тсунаеши, и Небо вспыхнуло в его руках сильнее. — Я чувствую его зов.       — Зов Хроноса, — кивнул юноша.       — Ты сегодня действительно далёк, Гарри, — выдохнул Тсунаеши, мягко улыбаясь. — Кажется, пора оставить разбираться с этой проблемой его собственных детей. Знаешь, на земле у тебя больше работы?       — Ха… Когда Боги действительно занимались своими делами? — несмотря ни на что, он все равно идёт к единственному источнику света Аида.       Несмотря ни на что, Хронос не является проблемой самой Смерти.       Пламя       Яркое пламя горит между его рук, нежно-рыжее, будто закатное небо летним чистым днём. Это пламя горит, будто яркое солнце, привлекая.       Гарри идёт на это пламя, потерянный слабый подросток, что только закончил войну и искал убежище для жизни. Гарри идёт на это пламя, будто мотылек к огню, не боясь обжечься мертвое не умрет ещё раз.       Тсунаеши улыбается ему. В карамельных глазах неуверенная радость и мягкость, в карамельных глазах счастье и яркость, в них семья. В карамельных глазах оттенок вины, когда в зеленых глазах Гарри слёзы, когда он падает на колени, извиняясь.       Гарри плачет и шепотом молит о прощении, напоминая грешника перед священником. Только Тсунаеши не священник, он Небо, и это его природа — брать больше, больше и больше. И Гарри не грешник, но ребёнок, что знаком с войной и нашёл себе место под слишком эгоистичными небесами.       Тсунаеши клянется себе, что он будет лучше, чем Небо, что оскорбило и ранило Гарри когда-то — он будет лучше, он удержит, защитит и отогреет Гарри, только не беги от меня. Сломанное Облако в груди Поттера медленно шевелится, когда пламя обволакивает его, слишком устало, чтобы что-то делать, только не убей меня снова.       Их пламя горит внутри их тел, когда создаёт неразрывный союз эгоизма и щедрости.       Блюбэрри       — Ты любишь чернику?       В тонких руках маленький темно-синий плод, небольшая ягода, которая приятно контрастирует с бледной, изрешенной шрамами кожей. Ловкие пальцы крутят ягоду, играют ею, как какой-то маленькой игрушкой — меньше интереса, больше привычки.       — С чего бы вдруг?       Между ними царит напряжение, почти такое же, как в ягоде, когда пальцы сдавливают ее сильнее нужного. Еще чуть-чуть — и лопнет, разбрыжжет сок. Еще чуть-чуть и напряжение станет настолько большим, что они не выдержат — либо нападут, либо…       — Ой, да ладно, это просто интерес. Или твоя японская задница слишком правильная, чтобы ответить мне?       Тсунаеши бросает на него взгляд — не впечатленный, скорее разочарованный. Гарри растягивает губы в ухмылке, слишком довольный тем, как свободно может себя вести. Он имеет право быть грубым — если бы не Тсунаеши и его игры с Три-Ни-Сетте, он, может быть, был бы в своем доме. В своём мире. Спокойный, счастливый, где наконец-то наступил мир. Где он заставил мир наступить.       — Просто занимайся своей работой и не мешай мне.       Черника между рук лопает, и сладкий сок стекает по рукам. Он яркий, намного ярче оболочки — Тсунаеши мельком следит взглядом, но почти сразу возвращается к документам. У него много работы, у него целая семья на плечах и нет времени на одно порождение хаоса, прикрытого магией и красивой внешностью. Гарри не улыбается, когда смотрит на свои руки — лопнуло желание что-то делать, хочется лечь и уснуть, как можно дольше, забыв о том, где он и кто.       Забыть о связи между ним и чертовым убийцей. Сложно не думать о том, что ты всю жизнь работал на мир и порядок, чтобы в конце стать частью преступной организации. Даже винить полностью Саваду нельзя — эта связь была создана добровольно.       …стоит купить больше черники.       Моя Геройская Академия:             Яблоко, сон, пудинг             Шигараки/Хитоши       Яблоко       Яблоки красные, большие и спелые. Они сладкие на вкус, сочные и вкусные. Они немного тяжелые в руке, когда Хитоши примеряется, чтобы бросить одно.       Хитоши любит яблоки.       Глаза Шигараки красные, как те спелые яблоки, с интересными оттенками и прожилками. В то время как яблоки простые и не живые, в глазах Шигараки слишком много всего — боль, злость, фанатичный огонь, восторг и злорадство, все это уродливо смешивается в одно большое красное… Этот красный намного, намного ярче, чем оттенок яблок. Но когда Хитоши целует сухие, обкусанные и потресканные губы, это также сладко и сочно как яблоки, это вкусно и приятно.       Шигараки одет в перчатки без пальца, чтобы безопасно сжимать его бедра. Шигараки с ухмылкой мажет губы странным кремом, на котором нарисованы яблоки, и Хитоши ухмыляется, когда мудак скалит зубы.       Яблоки сладкие и вкусные, Хитоши подкидывает их в руке, целясь в затылок какого-то придурка.       Глаза Шигараки красные и живые, и его губы на вкус как яблоки, и привкус крови от новой царапины на его губах не беспокоит.       Хитоши не выбирает между яблоками и Шигараки. Зачем выбирать, если можно совместить?       Сон       Шигараки смотрит.       Хитоши никогда не спит чутко. Если он засыпает, он засыпает до того момента, как громкая трель его будильника не прозвонит прямо под ухом, или пока его не сбросят с кровати — одно из двух. Его темно-фиолетовые волосы растрепаны, слишком мягкие и приятные на ощупь под пальцами Томуры — он делает вид, что не делает все возможное, чтобы не зацепить локоны всеми пятью пальцами. На бледной коже подростка легкий румянец, и синяк на плече от спарринга в академии.       Хитоши спит, и Шигараки не знает, как он может так спокойно спать в одной комнате со злодеем.       Почти мимолетно Шигараки хочет прикоснуться к его щеке всеми пятью пальцами. Попробовать мягкость кожи последний раз перед тем, как он умрет — и никогда не станет принадлежать кому-то другому.       Вместо этого… Шигараки смотрит.       Пудинг       — Что это?       Хитоши не отводит спокойного взгляда. Вместо этого он знакомым образом приподнимает бровь — почти как Сотриголова, только тот выглядит так, будто месяц не спал, а Шинсо выглядит так, будто закончил какой-то тяжелый бой. Томура не совсем понимает.       — Ты идиот или твоя «оценка» упала до нуля? — ворчит Шинсо, хмуря брови, но добавляет. — Это пудинг. Шоколадный.       — Заткнись, мои характеристики выше твоих, — Томура грубо забирает тарелку, смотря на десерт. — Какого хрена. Это не высший навык готовки Мика.       — Потому что я только начал открывать этот навык, идиот! Знаешь, что? Верни мне это сейчас же. Я сьем его сам.       — Не трогай мое! Не лезь в мой инвентарь, сукин ты-       — ТЫ УКУСИЛ МЕНЯ!       Гарри Поттер:             Сон, улица, фонарь             Том/Гарри       Сон       Это не сны, это кошмары наяву.       Гарри бежит, он старается, как может, его ноги болят и все тело ломит, когда он старается бежать еще быстрее. Старые шрамы ноют и зудят, его кожа горит — главное успеть, еще чуть-чуть, еще чуть-чуть! Он никогда не успевает. Его сны, его кошмары, его воспоминания — все смешивается жутким образом в его мозгах, заставляя переживать худшее день за днем. Как бы он ни бежал, Джеймс падает замертво, Лили подставляется под проклятие. Как бы он ни старался, Сириус падает в бездну, Ремус падает на колени, а Тонкс бездыханно падает рядом. Как бы он не старался…       Последняя встреча с этим монстром, который щурит знакомые красные глаза и сумасшедший смех…       Он просыпается каждый раз в слезах. Он просыпается каждый раз напуганный, в поисках чего-то, что спасет других, ищет способ связаться… Руки Тома мягко обволакивают его плечи, прижимая к чуть более холодному телу. Он судорожно дышит, когда холодные пальцы медленно чертят что-то на его спине, успокаивая.       — Опять тот кошмар? — тихо спрашивает Том, и его красные глаза смотрят на него с усталым пониманием.       Гарри расслабляется под его нежными руками, с его добрым взглядом. Он дома, нет никакой магии, нет никаких смертей. Только он, Том и спокойствие их дома… Боже, он так устал от этих кошмаров.       — Мне жаль, — тихо шепчет он, прижимаясь к чужому телу. — Я не контролирую это. Не понимаю, почему вся эта дрянь мне снится?       — Может, ты просто устаешь. Ложись спать, я буду рядом.       Гарри засыпает рядом, чтобы погрузиться в новые сны.       Том улыбается, когда движением руки создает новые проклятия, чтобы этот сон — этот кошмар одного воина — были вечными.       Гарри снится сон.       Улица       Гарри сидит один, пока идет дождь.       На нем простой растянутый свитер, который оголяет ключицы, на нем слишком простые джинсы, которые не падают благодаря ремню. Его кроссовки на два размера больше, старые и разорванные в некоторых частях, а его волосы — сплошной беспорядок. Гарри сидит один под козырьком какого-то кафе, смотрит в противоположную стенку переулка, и звуки улицы во время дождя мешают ему спать.       На улице идет дождь. На улице сидит он.       Ему холодно. Он голоден. Он хочет спать, он хочет дом, он хочет безопасность, тепло, еды, семью-       На улице идет дождь.       Поэтому он не сразу замечает темную фигуру. Мужчина высокий, в дорогом костюме, и его глаза неестественно-красные даже при таком плохом уличном освещении. Он абсолютно сухой, и большой черный зонт защищает его, когда он стоит за пределами козырька Гарри.       Глаза незнакомца красные. Глаза Гарри зеленые.       Гарри хочет дом, безопасность и еду. А мужчина выглядит богатым. Он не колеблется, когда незнакомец протягивает ему руку — хватается, боясь отпустить, уверенный, что в случае, если это будет хуже, чем у тети, он сможет сбежать. Он всегда может сбежать.       На улице идет дождь. Гарри идет вслед за незнакомцем.       Фонарь       — Вы же знаете, что не удержите его рядом?       В бледном свете фонаря хорошо видно лицо старухи. Она выглядит старше, чем само время, страшнее, чем кошмары — у нее в руках связка странных ключей, а на плече рюкзак, слишком большой для ее маленького тела. Ее кожа иссушена годами, ее глаза поблекли от времени, а волосы также белы, как снег.       Том ощущает смутное отвращение к ней, особенно, когда она скалит зубы — слишком чистые, острые и здоровые.       — Никто не может удержать Смерть рядом, молодой человек, — она слегка хихикает, будто сама мысль смешит ее, в то время как Том хмурит брови, чувствуя раздражение. — О, никто не может удержать Смерть! Даже ее любовник, и тот познает ее сладкий вкус отчаяния!       Марволо хочет ударить ее. Возможно, убить. Как смеет старая карга…!       Перед глазами мимолетно появляется изображение Гарри, молодой — всегда молодой — подросток, темные волосы и зеленые глаза. Смех в уголках губ, страдания в изломе тела, шрамы на коже и тихий шепот, посылающий мурашки. Чувствительность и страсть, вместе с холодным выговором. Как иногда он смотроит на него, будто змея перед прыжком, будто думает — стоит оборвать сейчас или… Это всегда быстро исчезает из его глаз.       Марволо вспоминает Гарри, свою Смерть, и хочет рычать.       Старуха смеется под бледным светом фонаря, уродливая и мерзкая.       — О мой Бог, не верю, что ты собираешься верить ему! О, молодой человек! Поверь мне, любовнице Смерти, что разозлила его, он никогда не пощадит тебя! — Том не говорит ни слова, уходя как можно быстрее. Он не сбегает. — Не верь Смерти! Верить смерти — доверить волку кусок мяса!       Фонарь на мгновение мигает. Том сбегает.       Хвост Феи:             Саван, утопия, привычка             Люси Хартфилия/Миражанна Штраус       Саван       Миражанна знает о трауре многое, не впервые она знает похороны, но впервые она видит тело.       Люси лежит в гробу, чрезмерно бледная, ее губы посинели и глаза запали. Она выглядит мертвой — она мертва, мертва, мертва, — и простой белый саван украшает ее тело вместо давно привычной откровенной одежды. Миражанна, вроде как, хочет взять помаду, скрыть синие губы и сделать вид, что вот-вот Люси откроет глаза, улыбнется и со смехом скажет, что все это глупая шутка. Что они зря потратились на похороны — «О, блин, мне так жаль! Уууу, все эти деньги!» — и что этот белый саван выглядит ужасно.       Дело в том, что Миражанне давно не десять, и она знает, что смерть никогда не была шуткой. Люси не проснётся, не улыбнется, завтра не придет в гильдию вместе с Нацу и Хэппи. Нацу и Хэппи были в больнице, все еще без сознания, и еще не знают о том, что через пару минут их лучший друг — их семья — будет погребен под футами земли и больше не улыбнется им.       Миражанна стоит, смотря на мертвое тело, в толпе таких же скорбящих, как она, и…       Она все же красит губы Люси, в последний раз, безнадежно надеясь.       Дело в том, что губная помада не спасает ситуацию. Она плачет, когда Эльфам помогает ей отойти, и последнее, что она видит, это белый саван перед тем, как крышка гроба закроется.       Утопия       — Люська! Иди сюда! — громкий женский голос едва слышно за общим шумом гильдии, но златовласая девушка мгновенно отвлекается от разговора, обращая на стойку внимание.       Миражанна смеется, когда опирается руками на столешницу, как всегда прекрасная и яркая. Ее черно-белое платье пышное, подчеркивает все ее изгибы, а белые волосы распущены и струятся по плечам. Люси смущенно улыбается, когда первая красавица Фиора машет ей рукой, привлекая к себе, и быстро извиняется перед пьяной Каной, что только бросает ей насмешливый взгляд — и спешит к позвавшей ее девушке.       Люси улыбается. Ее улыбка яркая, смущенная и счастливая, когда она перепрыгивает стойку, как привыкла делать в последнее время, абсолютно игнорируя, как слегка задралась короткая юбка — в гильдии никогда не было опасно сверкать бельем, здесь быстро учишься не обращать внимание. Вместо бесполезных переживаний она бросается на раскрывшую руки Штраус, которая прижимает ее ближе к груди, и просто счастлива своей жизни.       На мгновение она поднимает взгляд шоколадных глаз на довольное лицо девушки и довольно щурится.       — Эй, — бормочет она, расслабляясь в обьятиях.       — Эй, — счастливо отвечает беловласая девушка. — Вы так и не пришли вчера после задания?       — Нацу разрушил дом заказчика, и мы пришли позже, — с легкой ноткой смиренной любви произносит Хартфилия, прижимаясь ближе к девушке. Миражанна смеется.       — Это такой Нацу.       Люси согласна, но она остается в своей утопии, в объятиях Миражанны, наслаждаясь миром и теплом.       Привычка       Люси становится привычкой каждого в гильдии, но все замечают, что для Миражанны она особая привычка.       — Люська! Иди сюда!       Люси яркое солнце, она странная и забавная, она милая и тянется к дружбе, она улыбается тебе и несмотря ни на что прощает. У Люси улыбка — будто тысяча звезд освещает одно место, у нее глаза цвета сладкого шоколада, у нее мягкие объятия и…       — Миражанна? Привет!       Миражанна быстро привыкает к этому. К тому, как улыбка Люси меняется для каждого — и как она становится неповторимой, прекрасной и смущенной, когда они общаются. Как Люси тянется к объятиям, как она смеется над шуткой или ворчит на слова о замужестве. Миражанна привыкает держать под рукой все для любимого коктейля Люси, она привыкает к теплу ее тела, и к тому, как она тихо шепчет счастливые слова ей в плечо.       — Смотри! Это платье так подошло бы тебе!       — Мира! Это свадебное платье!       — Хе-хе-хе!       Люси так легко становится привычкой каждого, но для Миражанны она отдельный вид привычки, которую она не хочет потерять. И пусть перед ней предстанет сам Дьявол, она собирается быть рядом со своей привычкой столько, сколько это возможно.       Токийский гуль:             Мороженое, полумрак, встреча             Джузо/Ожп       Мороженное       Она знает, как опасно гулять по городу, когда ты одна. Не важно, день это или ночь — опасность всегда присутствует в жизни каждого. Это горькое и страшное чувство, которое укореняется в твоей душе, и ты ничего не можешь с ним сделать, жутко осознавая тот факт, что где-то бродят существа, которые хотели бы попробовать твою плоть на вкус и-       Кто-то толкает ее сзади, заставляя испуганно вскрикнуть и быстро отойти. За ней стоит парень, может, лет пятнадцати на вид — действительно молодой. Или может старше, но это его лицо и внешность… Он широко ухмыляется, и его красные, почти как кровь глаза внимательно смотрят на нее. Его белые волосы слегка растрепаны, а тело покрыто странной вышивкой.       Это выглядит жутко. Улыбка парня была жуткой.       — Эм… Простите?       — А-а-а-а, я не хочу! — парень слегка тянет буквы, когда улыбается шире, наклоняясь ближе, в личное пространство. — Мне нравятся твои заколки!       Остановил ли он ее из-за заколок? Было ли это нормально?       — З… Заколки? — слегка заикаясь переспросила она, и незнакомец преувеличено быстро кивает, быстро говорит «Да!», и смотрит ей прямо в глаза. — Э… Эх, ну, я могу… Дать тебе пару?       Он вскидывает руки, вскрикивая довольное «Йей!», будто ребёнок, что выиграл приз. Она вроде как хочет сбежать, но что-то в ней кричит, что сбегать было бы бесполезно. Когда парень обращает свое внимание обратно на нее, у него на лице размышление.       — Я знаю! Мне говорили, что это называется «равноценный обмен», так что я куплю тебе мороженное, а ты подаришь мне эти заколки! Разве это не прекрасно?!       Она не хочет мороженное. Слишком холодно для сладости. Но она нервно кивает и сама ведет его в самые людные места, не замечая полностью удовлетворенного взгляда юноши.       Он покупает ей фисташковое мороженное. Она отдает ему заколки. Когда он кричит ей «До встречи!», она не уверена, что их встреча будет счастливой.       Полумрак       — Джузо, ты мудак, — бормочешь ты себе под нос, хмуря брови.       Джузо, этот ублюдок с белыми волосами и странными нашивками на собственном теле, слегка хихикает в подушку, даже не обращая на тебя внимание — вместо этого он готов в любой момент полностью уснуть. В полумраке комнаты едва можно разглядеть свое тело, но ты делаешь это, отлично зная, каким ублюдком и садистом иногда бывает твой парень.       Как ты и ожидала. Твоя кожа испещрена следами зубом и засосами так, будто где-то в подворотне какой-то гуль бестолково пытался съесть тебя! Ты чертыхаешься под нос, уже представляя, как придется одевать длинные рукава, и ты будешь пытаться скрыть свое положение, пока этот придурок вновь не ворвется в офис, чтобы хвастаться своими победами.       Ты вздыхаешь, нервно потирая один самый большой укус, вокруг которой тонкий слой плохо слизанной крови. Фу. Тебе нужен душ.       — Возьми печенье!       Жаль, в полумраке он не видит твой неприличный жест. Ты все равно приносишь проклятое печенье.       Встреча       Хару семнадцать когда она впервые встречает Джуго. Эта встреча запоминается ей сумасшедшей ухмылкой, когда он пытается убить ее — хорошо, что ее ринкаку позволяет ей быстро передвигаться и сбежать. Черт подери, Хару уверена, что должна была умереть еще до того, как заметила беловолосого мудака.       На следующий день она узнает, что ее спасение от рук маньяка — следователя, черт возьми, — было чистой удачей, потому что мало кто действительно может спастись от рук знаменитого Сузуи Джуго.       Второй раз происходит спустя месяц, и мудак едва не отобрал ее руку. При третьей оставил шрам на спине. В какой-то момент во время боя стало нормально кричать «Опять ты, ублюдок!» и получать либо хихиканье в ответ, либо «Стой на месте, я убью тебя нежно!». На двадцатой встрече даже следователь выглядел разъярённым, и единственное, что спасло Хару жизнь — это добыча посложнее.       Хару не жалеет, что спаслась за жизнь мудака, который ест детей. Всему есть пределы.       Каким-то образом, она продолжала прыгать от него и сбегать, несмотря ни на что.       …какая забава, что на последней встрече она спасла его жизнь просто потому, что он ее следователь, другие не имеют права убить его. И нет, он не ее обед, и не ее интерес, ладно? Просто эта забавная игра в догонялки…       Она просто ждет их следующую встречу.       Хранители снов:             Жемчуг, тепло, витражи             Пейринг: Питч\Джек Фрост       Жемчуг       Жемчужины слез быстро леденеют на холодной коже давно мертвого подростка, хранителя зимней радости.       Почти жутко находится здесь, в давно промерзшем до последнего кирпича замке, где страшный черный туман покрылся лёгким инеем, где жуткие кровожадные лошади стали не более, чем просто статуями изо льда. Тем не менее, Джек продолжает свой путь по коридорам, где ужасы все явнее и ужаснее, где все больше разрушений и исшатанности, где кое-где яркие перья примерзли к стенам, разрубленные диваны стали просто мусором и огромные трещины украшают пол.       Он не спешит, когда идёт туда. Никто не знает, где он, давно приучил себя правильно прятать себя от глаз даже Луноликого — разве что Песочник мог бы попытаться найти его, но он всегда давал ледяному духу его свободу. Джек никогда не брезговал этим доверием, это причина его слез и того, что он все ещё ничего не разрушил.       От внутренней комнаты осталась только дверь, в которую упирается грубый слой льда, прочно смешанного с песком и верой. Этот порочный слой льда так груб, такой большой, что темная фигура внутри него едва заметна.       Всегда живой, пока дети боятся, всегда плененный последним боем, оставивший после себя шрамы, боль и привычку.       Слезы, которые леденеют на щеках Джека всегда неловко похожи на жемчуг.       Тепло       Несмотря на то что Джек — дух зимы и хранитель радости, он всегда был неравнодушен к другим вещам, которые не всегда связаны с зимой. Хотя, на самом деле, как тепло от горящего камина может не быть частью зимы? Как горячий шоколад с маршмеллоу — не традиционный напиток зимним вечером? Как теплые шарфы и перчатки не являются обязательной часть холода зимних дней?       Так что, Джек любил тепло. Не так сильно как привык любить холод, и зиму вместе с ней, но это все ещё вызывало в нём странное, легкое чувство покоя и удовольствия. Будто возможность отдохнуть после тяжелого дня, после хорошей работы, и ты просто доволен.       У Джека мало возможностей для подобного отдыха, и последнее, что он ожидал, это почувствовать этот простой комфорт тепла вместе с Питчем, придурком, из-за которого хранители едва не исчезли.       Не то чтобы Джек не понимал его мотивы. Он всегда хотел, чтобы в него верили, чтобы люди не забывали его и он имел возможность тоже им чем-то помочь. Просто Питч… он не подходил для помощи. Он не хотел помогать другим, и тем более не хотел, чтобы другие помогали ему. Он просто. Хотел. Жить.       Убить порождение страха невозможно, самоубийственно на самом деле.       Джек не уверен, как это закончилось тем, что он сидел в чьем-то доме, на чужом удобном диване, прикасаясь своими холодными ногами к слишком теплому Питчу. На них двоих был плед, и пока придурок продолжал что-то говорить о том, что если правильно использовать зиму, то можно принести много разрушений, Джек просто грел свои ноги о стоящий рядом камин.       И слушал. Голос Питча, глубокий и бархатный, играющий интонациями в тот или иной момент, был почти завораживающим, а слова воспринимались не более, чем странной сказкой.       Слишком тепло, спокойно, безопасно рядом с порождением кошмаров и страха. Джек ухмыльнулся — ему нравилось это тепло.       Витражи       Питч мягко проводит по ледяному витражу пальцами, чуть царапая ногтями — холод обволакивает его бедную руку обаятельно-знакомым образом, заставляя слегка ухмыльнуться, прищурив темные глаза в удовольствии. Несмотря ни на что, несмотря на то, столько времени пройдёт, холодная зима этого мира всегда приветствует его своей нежностью.       Джек где-то ещё, где-то далеко. Играет с детьми, громко смеётся, когда кто-то из детей упадёт в снег, но обязательно смягчит удар, чтобы ребёнку было смешно, а не больно. Будет продолжать свой бунт против системы и мира, заливисто смеясь, когда его не смогут поймать, и нежно шепча, когда кто-то из детей потеряется в снегах. Джек хранит чужую человеческую радость как последний огонь, ценой своей жизни — от того знать, что он, Питч, может безопасно ходить по чужому убежищу опьяняет.       Хранитель радости не даст кошмару сеять везде страх, но позволит продолжать жить, несмотря ни на что.       Витражи под руками Питча старые, но все такие же яркие и прекрасные.       Это красивая мозаика толстого, грязного, чистого и тонкого льдов, что создают причудливые образы. Тут и там маленькие кролики, феи и дымчатые лошади, вот Санта, здесь Зубная Фея и Пасхальный Кролик. На двух разных частях, противоположных друг другу, округлая фигура Песочного Человека, и высокая худая фигура самого Питча, что смотрят друг на друга.       Ледяной Джек едва заметен на собственном витраже, небольшой силуэт на дереве. Далёкий от всех, слишком другой.       За пределами витражей узор луны.       Питч смотрит, продолжая ждать, чудесно зная, что Джек, не смотря ни на что, вернётся в свой дом, чтобы встретить кошмар лицом к лицу.       Бонус:             Ветер             Луна       Ветра шепчут ей истории, которые никогда больше не произойдут, но которые кто-то должен продолжать помнить.       У Луны Лавгуд много странностей. Милая невысокая девушка, бледная кожа и волосы будто нежнейший пух, который колышется от ветра. Немного на выкате глаза приятного голубого оттенка и улыбка — мечтательная-мечтательная, мягкая и довольная. Она всегда стоит прямо, её взгляд всегда на тебе — и далеко, будто за пределами горизонта.       Луна Лавгуд — девочка-тайна со странными словами, странными историями и украшениями, сделанными её рукой. Она строит вокруг себя образ, и все видят в маленькой Лулу чудачку, в то время как она на самом деле просто живет.       Просто в её жизни ветра имеют свой голос и свои истории. Просто чужие мысли и эмоции громкие, часто злобные. Просто она остается всегда одна, чтобы разобраться с тем, что есть — но чего никто не видит.       У этих ветров всегда один мотив — одна история на разный мотив. Всегда одно и тоже — будущее.       Луна Лавгуд ласково улыбается, когда пишет письмо с ответом на вопрос, который ещё не был задан. Луна смеётся, тихо и мягко, когда её зовут странной, потому что не она странная здесь, а все вы, кто не видит эти вещи. Лавгуд спит, когда всё вокруг горит, не боясь обжечься.       Луна милый ребёнок, любимый своим отцом. Только Луна, хотя и любит его, совершенно не знает этого человека. Луна милая девушка, у которой есть друг, только Джинни не интересно слушать бредни странной Луны. Луна не собирается меняться.       Гарри не заставляет её это делать, когда ласково улыбается ей.       Ветер шепчет о смерти, что прячется в тенях, но Луна не против.