Искренность и бессонница

      Раскат грома.       Молния сверкнула так, что стало светло, как днем.       Глубокая ночь. Спальня. Огонь все еще тлел в камине.       — Рыжий. В обносках своих братьев. Ты, должно быть, Уизли.       Рон, услышав, как спящий Драко бормочет, толкнул его ногой в спину. Тот проснулся.       — А? Что?       — Спи давай уже нормально, достал.       — А я что, по-твоему, делал?       — Ты во сне разговаривал, это ненормально.       — И что я такого говорил?       — Угадай с трех раз…       Обидевшись, Рон отвернулся. За ночь он так и не смог заснуть, а приевшаяся с детства фраза Малфоя только обострила бессонницу и заставила голову загрузить себя воспоминаниями, к которым не хотелось возвращаться.       — Знал бы ты, каково это, когда у тебя большая семья, а на тебя даже особо внимания не обращают. Постоянно сравнивают. Принижают за то, чего не достиг. Игнорируют твои достижения. Да и в принципе не замечают, потому что ты ребенок, которого не ждали.       — Думаешь, бытие единственного ребенка в семье освобождает от этих проблем?       Уизли повернулся лицом к Драко, удивленный подобным заявлением.       — Да-а… — неуверенно протянул он. — А как иначе? У тебя все есть, причем свое, новое, хорошее. Родители не экономят на тебе, потому что старшим нужнее, младшим надо уступать, а о том сироте вообще некому позаботиться, поэтому терпи.       — Так значит твоя мать и вправду любила Поттера больше, чем тебя?       Уизли, пускай и осознавал это, был глубоко задет озвученной вслух мыслью.       — Конечно больше!!! Взять хоть этот чертов Святочный бал! Гарри она купила новую мантию, «под цвет твоих глаз», — едко имитировал голос матери Рон, — а мне, собственному сыну, родной крови, пожалела денег! «Для тебя приходится покупать подержанные вещи, а там выбор невелик»!       Столько лет прошло… Сколько ему было? Четырнадцать? А он до сих пор помнил эти ядовитые в своей сути слова, которыми Молли пыталась оправдываться, и всегда следовавшие за ними давления на чувство вины. Сколько бы раз она не говорила, что любит своих детей одинаково, Рон понимал истинное к себе отношение — к ребенку, которого не ждали, не планировали, не хотели. Хотели девочку, Джинни, а он так, номер шесть в попытках произвести ее на свет.       — Вот, значит, как, — вздохнул Малфой, уведя взгляд в сторону.       — А вот так!       Рон, уже подорвавшийся с кровати, возбужденный собственным негодованием и обидой, впился рукой в изголовье кровати. Рыжие волосы стояли дыбом, его одолевала жажда выплеснуть всю злость, накопленную за годы. Он обошел кровать и грубо схватил Драко за запятья, впечатав того в матрац.       — А я, на самом деле, завидовал, что у тебя большая семья.       — Да что ты несешь! Я никому в своей семье не сдался! Ни матери, ни отцу, ни братьям, ни сестре! Даже Гермиона от меня ушла! Ты издеваешься?!       Малфой даже не пытался сопротивляться. Уставший, вялый, измотанный всей этой жизнью, он был не против подставиться под удары, чтобы почувствовать хоть что-то, чем холодность и отстраненность собственных родителей.       — Тебе рассказать, каково быть единственным ребенком в семье, на которого родителям ровным счетом так же плевать?       Голос Драко был настолько спокойным и отстраненным, что это напугало. Уизли точно ледяной водой окатили, потому что он успокоился так же резко, как и вспылил. Сев на край кровати и поджав ноги, Рон всем своим видом показал, что готов слушать.       — Ты думаешь, я хорошо учился, играл в квиддич, не имея особого таланта, и влезал куда только можно, потому что родился с серебряной ложкой во рту и попросту удовлетворял свои капризы? Ха-х. Если бы. Если бы… Я просто хотел, чтобы родители меня заметили. Все детство они пытались заполнить недостаток любви подарками. Они в комнате не помещались, а я не чувствовал себя счастливым. Мне этот хлам попросту не нужен был. Мне нужны были они. Поступив на Слизерин, я думал, что они наконец-то обратят на меня внимание, но они восприняли это, как само собой разумеющееся. И даже когда я стал пожирателем, ничего особо поменялось. Я оказался между молотом и наковальней, принес себя в жертву, чтобы спасти отца и мать от гнева Темного Лорда, а они даже этого не оценили. Всего лишь наследник рода, всего лишь очередное имя на фамильном гобелене… Знаешь, после той битвы мама говорила, как боялась за меня, как любит меня, но… это звучало так неискренне, что ли. Да и не нужны были мне уже тогда эти слова. Я хотел услышать их еще тогда, ребенком. Отец так вообще ничего не сказал.       Рону было тяжело принять такую нелегкую правду. Нигде нет счастья — ни в большой, ни в маленькой семье, ни в зажиточной, ни в бедствующей, потому что по итогу они оба остались одни. Он вцепился в волосы и взвыл. Ему было больно каждый раз осознавать, что в полной чаше он лишний, но от пришедшего понимания, что и у хозяев жизни, по сути, то же самое, было еще больнее.       Нигде нет счастья.       Драко перевернулся на бок. Ему тоже стало не по себе. Ему и в голову прийти не могло, что у семьи потомственных гриффиндорцев, внешне счастливой и любящей, из благополучного только фасад, что все дети были обречены завидовать друг другу и особенно сестре, потому что мать только ее ждала и любила искреннее всего. Ее любви попросту не хватило на всех. Да и хотела ли она, на самом деле, ее давать? Прокручивая воспоминания школьных лет, только тогда Малфою пришло в голову, что Молли Уизли на людях не особо-то проявляла нежность к сыновьям, больше ругала. Кроме Поттера, который ей вообще не родня. Она распыляла на него всю свою любовь, как если бы он был самым обделенным, всеми забытым ребенком.       Это действительно несправедливо.       Еще и эта ситуация с Гермионой… Все-таки это была не любовь. Так, искра, обреченная быстро померкнуть. И дело было даже не в том, что она и Рон из других миров. Они — птицы разного полета. Он не такой целеустремленный и напористый, как она, у него нет тяги сворачивать горы, совершать открытия и устраивать перевороты в масштабах общества. Уставший, нет, выгоревший гнаться за чужими ожиданиями, ему совершенно нечего было предложить Гермионе, что чуть ли не звезды с неба хватала.       Драко. Такой же опустошенный. У него ни на что не осталось сил, кроме как валяться целыми днями, живя на наследство предков. Копаться в своем прошлом, ненавидеть себя за тщетно потраченное время в попытках добиться хотя бы мига улыбки любящего родителя. Столько воды утекло впустую.       И вот, они лежали на кровати, смотрели в потолок и не знали, что сказать еще. Каждому было больно от своей семейной трагедии. Они оба оказались на обочине жизни. Никому не нужные, но внезапно нужные друг другу. Сколько прошло времени с тех пор, как они, ученики извечно враждовавших факультетов, так странно и случайно сошлись? Месяца три, четыре, может полгода, год… Безлюдный переулок, бутылка огневиски, секс по пьяне. Полнейшее безразличие к тому, что подумают люди. Уизли перестал ночевать дома. Постель Драко незаметно стала роднее. Шум родного гнезда, в котором он терялся, сменился тишиной родового поместья Малфоев. Но даже эта тишина давила. Дома все время его голову занимали эмоции из-за родных и иногда учебы, а тут он впервые услышал свои мысли.       Драко от своих мыслей пытался сбежать во сне, иногда — залить их огневиски, с недавних пор — в призрачном чувстве общности с парнем, над которым когда-то насмехался. Сейчас ему хотелось смеяться с себя. Всю жизнь он прыгал выше головы, горделиво задирая нос, но в душе ожидая одобрения со стороны. Пытался взять от жизни все, быть лучшим, а остался у разбитого корыта.       Они всего лишь хотели быть любимыми. Единственными, исключительными для кого-то. Встретились два одиночества.       Не переставая сверлить потолок взглядом, Драко и Рон коснулись кончиками пальцев. Руки осторожно переплелись.       — Драко?       — М?       — А у тебя был кто-то, кому ты мог выговориться… вот так?       — За столько прожитых лет я не познал, что такое искренняя, бескорыстная дружба, что уж говорить о любви. Я везде должен был сохранять лицо. В тот год, когда я должен был убить Дамблдора, я терпел провал за провалом, и каждый из них приближал меня к тому, чтобы стать трупом. Мне некому было сказать, что мне страшно, что мне нужна если не помощь, то хотя бы поддержка, понимание, хоть какое-то мало-мальское сочувствие. А ты?       — Пару раз я честно высказался Гарри и Гермионе. В итоге на меня смотрели, как на идиота и эгоиста. Мои чувства никогда не имели ни для кого значения, что бы там они не говорили. Помню, мы пытались уничтожить один из крестражей, и тогда он на меня вылил все мои мысли, которые я пытался глубоко закопать. Зависть, обида, чувство несправедливости, страх.       Драко придвинулся к Рону и положил голову на его плечо. Тот приобнял его и уткнулся носом в макушку. Некогда прекрасные, почти белоснежные волосы напоминали солому. Щеки впали, под глазами залегли тяжелые тени. Рон, казалось, поблек и выцвел. В рыжих волосах уже не было видно солнца, как и в потускневших глазах.       Камин и не думал переставать трещать. Устав глядеть в потолок, они уставились на языки пламени, что облизывали дрова.       — Холодно, — выдавил из себя Малфой.       — Согласен.       Взмах палочки, и в огонь улетело еще одно полено. Раздалось шипение. В комнате стало теплее.       — Драко?       — М?       — Расскажи чего-нибудь еще из своей жизни.       — Я до тебя ни с кем не целовался и не имел интимной близости. Ты у меня первый. Прям совсем. И знаешь, не так я себе это представлял. Раньше я мечтал найти ту самую, что примет меня и будет любить до конца дней. На худой конец ожидал, что родители выберут мне невесту, как это было с отцом. Но ничего из этого не произошло. Я уже даже не знаю, имеет ли значение то, что ты чистокровный.       Драко сел и уперся лбом в колени. На спине, при свете камина, были видны следы ногтей и засосов. Рон медленно провел по ним рукой, точно вспоминая, как оставил их.       — Ниже, — хрипло прошептал Малфой.       — Насколько?       Уизли приподнялся и оперся на локти. Драко развернулся к нему, уселся на его бедра и положил его руки себе на талию.       — Второй раз за ночь? — как-то нехотя выдал Рон.       Драко наклонился к его уху.       — Я хочу почувствовать тепло не только извне.       Секс… А зачем он нужен им? Почувствовать себя живыми? Любимыми? Нужными? Эти робкие прикосновения, затяжные, нежные поцелуи на коже, вялость и текучесть движений. Попытка любить из последних сил. Удержаться друг за друга, как за спасительную соломинку.       Горький вкус кожи. Теплое дыхание, вызывавшее дрожь по всему телу. Имя, сказанное шепотом. Ощущение копошения где-то там, в низу живота. Скольжение. Искра. Медленное движение вперед-назад. Силуэт Драко едва покачивался в свете огня. Его тощее тело казалось прозрачным. Рон чувствовал, как его плоть напрягалась, наливалась кровью от каждого вздоха Малфоя. Он хотел их слышать отчетливее, поэтому выпрямился. Его губы оказались в миллиметрах от губ Драко.       — Рон… Рон… Я…       — Не останавливайся.       Драко запустил руку в волосы Уизли и слился с ним в поцелуе.       — Рон, пожалуйста, не переставай меня трогать.       Продолжая двигаться в нем, он блуждал руками по его коже. Малфой уже постанывал чуть громче, вздрагивал от прикосновений к шее и груди, подавался навстречу. Ему хотелось растаять в его ладонях, как лед.       Уже распластавшись на простыне, они сплетались телами в первобытном танце. Разгоряченный Уизли почувствовал голод, утолить который могло только тело Малфоя, что покорно, благоговейно вбирал в себя его плоть. Как послушная собачонка, он ластился под ним, прося больше нежных прикосновений. Они были ему нужны, как воздух. Он хотел утопать в них.       Краткий миг эйфории быстро их настиг, но они продолжали, как по инерции, ласкать друг друга губами. Вспышка удовольствия, как эхо, рассеивалась по всему телу. Они, потные и еще больше изможденные, точно прилипли друг другу. Рон прижался к Драко всем своим телом и не отпускал его руки.       Дождь ударил в окно. Они растекались в объятьях друг друга, как эти самые капли по стеклу. Шум непогоды приятно лился в уши, привнося ноту покоя.       — Рон?       — М?       — Поцелуй меня в лоб, пожалуйста.       Он прильнул губами к остывавшей коже, а потом снова зарылся носом в его волосах. Было в этом что-то умиротворяющее, нечто более интимное, чем плоть, пульсировавшая между чужими бедрами. Хотя не такими уже и чужими…       — Жаль, что не получится попросить твою мать связать мне свитер.       — Могу тебе отдать один из своих. Там вроде есть один зеленый.       — Цвет не важен. Но…       — Но?       — Но зато он будет отдавать твоим запахом и теплом.       — Для тебя это так важно?       Вместо ответа Драко, насколько это было возможно, крепко обвил руками шею Рона. И уснул, сопя на его груди.       Уизли не смог сомкнуть глаз даже утром. Мысль о том, что он и Малфой, дети враждующих семей, сошлись, потому что оказались ненужными им, давила на голову. Недополученную за все те годы любовь они будут восполнять за счет друг друга. Их маленький внутренний мир — хрупкий, нуждающийся в заботе, — больше никто не примет, кроме них самих.