cigarettes

***

Эдди был не просто хорошим мальчиком — он был ходячим воплощением правил, вырезанным из журнала о здоровье и наклеенным на картонку. Он не просто не имел вредных привычек; он выстроил вокруг себя настоящую санитарную крепость с рвом из дезинфектанта, куда не проникала ни одна пылинка и ни одна бактерия. Тема болезней была для него не просто табу — это была terra incognita, населённая чудовищами в виде вирусов, и одно её упоминание могло запустить в Эдди режим паники, замаскированной под гнев. Стоило лишь завести о них речь, как из его уст вырывался не просто поток назиданий, а целый трактат по эпидемиологии, прочитанный с жаром фанатика. Со стороны его, без сомнения, можно было назвать «душным» — таким, от которого хочется открыть окно и высунуть голову навстречу свежему ветру глупостей. И хотя сам Каспбрак считал свою озабоченность разумной предосторожностью, для него стало великим, оглушительным потрясением — тот факт, что его санитарный кордон решил штурмовать Ричи «Балабол» Тозиер. Само существование Ричи, громкого, неопрятного и вечно жующего что-то сомнительное с пола, было вызовом всей системе Эдди. И всё же они сошлись. Как друзья, конечно же. Несмотря на полярную разность, они ладили с какой-то необъяснимой, химической точностью. Вместе гуляли, зависали в одной компании, и хотя все «Неудачники» были близки, именно Ричи и Эдди можно было назвать неразлучными. Их дружба была похожа на танец пожилой пары, где каждый шаг сопровождался язвительным ворчанием. Оба пилили друг другу мозги с изощренным усердием: «Не переночуешь у кого-нибудь один вечерок? Нам с твоей мамой нужно переговорить о делах амурных, — провозглашал Ричи, строя глазки, пока Эдди багровел от возмущения. «Это антисанитарно, Ричи, я не шучу! — тут же парировал Эдди, с отвращением отшатываясь от протянутой ладони, испачканной в чём-то земляном и липком. — Не подходи ко мне ближе чем на десять футов, пока не отмоешь это… это биологическое оружие! У тебя на руках целая экосистема!» «Ты если что, обращайся, Эдс, — не унимался Балабол, хлопая его по спине так, что тот вздрагивал и тут же проверял, не осталось ли чего на футболке. — Мы с твоей мамой тебя научим. Есть вещи поважнее, чем твои бактерии. Например, искусство поцелуя!» «Не удивлюсь, если узнаю, что ты болен чем-нибудь древним и забытым, вроде проказы или сифилиса, — фыркал Эдди, с подозрением оглядывая веснушчатое лицо приятеля. — Учитывая твою «опытность» и тот зоопарк, что ты, несомненно, собираешь на своей коже». И самым странным было то, что за этой перепалкой, за этими колкостями, проскальзывало что-то тёплое и прочное. Потому что, когда у Эдди сжималось горло от надвигающейся панической атаки, именно Ричи мог небрежно, но точно подставить своё плечо, отвлекая дурацкой шуткой. А когда Ричи затихал и в его глазах появлялась несвойственная ему тень, именно Эдди, бормоча что-то о стрессе как о главном источнике болезней, мог протянуть свою заветную аптечку. Это было их странное, нелогичное равновесие — их единственно возможный способ быть друзьями. И если в этом дуэте Ричи отводилась роль клоуна, то Эдди, само собой, считал себя режиссёром-постановщиком — единственным адекватным, эмоционально зрелым и ответственным подростком во всём Дерри. Во всяком случае, так было до знакомства с Тозиером. Тот, если и не испортил его безупречную жизненную схему, то точно запустил где-то в глубине тихий, но неумолимый обратный отсчёт. И вот эта бомба замедленного действия, чьи провода были перепутаны вопреки всем инструкциям, наконец взорвалась прямо в сердце Каспбрака. Взрывной волной стал сам Ричи. Ричи, который, как с ужасом констатировал Эдди, оказался чертовски красивым. Он вытянулся и стал выше его на целую голову. Его волосы вихрились теперь с еще более наглым, непокорным коварством, а черты лица заострились, обретая опасную, почти хищную четкость. И хотя для друзей он оставался всё тем же очкастым балаболом, для Эдди он незаметно превратился в объект мучительного, всепоглощающего обожания. Сам того не понимая и отчаянно сопротивляясь, Эдди Каспбрак влюбился в лучшего друга. В лучшего друга, который слеп не только на глаза, но и, что самое обидное, на мозг, ведь он начисто игнорировал любые, даже самые отчаянные намёки. И, главное, в лучшего друга, который никогда, ни за что на свете не ответит ему взаимностью. Для Эдди это было ужасом чистой воды. Пока другие подростки наслаждались первой любовью, чтобы потом с теплотой вспоминать о ней спустя годы, для него она стала ночным кошмаром. Он просыпался среди ночи с предательским стояком, с сердцем, колотящимся в такт отсчёту его паники, и с мыслью, что это конец. Из-за этого он не высыпался, проводя пол-ночи в ванной, разбираясь с последствиями своих «грехов». Это было ужасно мерзко, унизительно и, что самое главное, — опасно. Мало того, что он носил в себе эту дурацкую, запретную заразу под названием «чувства», так ещё вдруг и настоящую какую-нибудь подцепит во время этих... процедур. Одной болезни, пожиравшей его изнутри, уже было более чем достаточно. Физическое влечение превратилось в самую мучительную и неразрешимую проблему из всех, с которыми сталкивался Эдди. Его собственная плоть стала ему врагом, пятой колонной, подрывающей оборону изнутри. Каждое нечаянное касание Тозиера — плечо к плечу во время хохоты, коленка к коленке в автобусе — било током, от которого кровь стыла и пульсировала где-то в самых неподходящих местах. Каждое его «детка», брошенное в сторону Эдди с развязной ухмылкой, конечно же, в шутку, заставляло колени подкашиваться, а щеки пылать предательским румянцем. Сколько неловких моментов удалось избежать лишь чудом и стратегически подложенным на колени учебником? Что было бы, если бы Ричи, в очередной раз валяясь на его кровати, заметил бы бугор в штанах друга? Его друг был разгильдяем, но отнюдь не тупым. Тот бы мгновенно сообразил, к чему ветер дует. И тогда посыпались бы ненужные, смертельно опасные вопросы, которые похоронили бы их дружбу, как прокаженную. Эти чувства буквально изводили Каспбрака, словно тропическая лихорадка. Каждая мимолетная, стыдная фантазия, проскользнувшая в голову перед сном, — где его лучший друг прижимает его к стене, где его губы, его руки... — вызывала бурю эмоций и, конечно, тот самый предательский стояк. Каждое прикосновение отдавалось в нем не только щемящим наслаждением, но и острой, физической болью — потому что это было незаконно, грязно, неправильно. Каждая пошлая шутка, адресованная ему, ранила глубже любого ножа, ведь для Ричи это были всего лишь слова, пустой звук, не имеющий под собой никакого сокрытого подтекста, который Эдди вычитывал в них с маниакальным упорством. Было мерзко от самого себя, от этой «болезни», которую не вылечить никаким антибиотиком. Было жутко от собственной реакции, которую он не мог контролировать. Было до тошноты стыдно. И ещё много чего было — целый коктейль из токсичных эмоций, который отравлял его изнутри. Пока в один совершенно невыносимый день, когда Ричи, смеясь, обнял его за шею, и Эдди почувствовал, что готов или расплакаться, или потерять сознание от этого запаха — пота, дешёвого одеколона и Ричи, — он не решил: хватит. С него достаточно. Пора действовать. Как известно, плохие мальчики всем нравятся. Смотря на девчонок-сверстниц, Эдс всегда замечал их неоднозначную, но явно заинтересованную реакцию на «крутых» парней. А что делали эти крутые парни? Пили, разъезжали на тачках по городу, брутально одевались, громко смеялись и... курили. А так как ничего из вышеперечисленного у него отродясь не водилось, то, может, стоило попробовать? Может, хотя бы так, примерив на себя эту маску бунтарства, он хоть на каплю станет ближе к нему, хоть на йоту привлечет его внимание? Да уж, прекрасный выбор для астматика. Правда, странная мысль мелькнула — его болезнь не беспокоила его вот уже полгода, будто отступила перед лицом другой, куда более серьезной хвори. Капсбрак иногда краем глаза замечал, как Ричи с кем-то курил за школой. Мысль о том, что любимый сердцу человек травит себя добровольно, не вызывала восторга, но он не девчонка, чтобы восхищаться таким показным брутализмом. Он должен был понять. Проникнуться. Стать своим. Что ж, план был почти готов. Осталось раздобыть сигаретку и немного огоньку. Покупать такое самому Эдди и в голову не приходило — его и так все знали в лицо, а если не его, так миссис Каспбрак, чья тень незримо витала за его спиной. Попросить у кого-то из «Неудачников»? Тоже не вариант. Беверли, пожалуй, единственная, у кого это могло быть, но ненужные вопросы сейчас ему бы на руку не сыграли. Оставался только один путь... спиздить. Украсть, своровать, стащить. Слова, от которых воротило его благоразумное нутро. Но вот проблема — эта гадость всегда стояла за прилавком, под самым носом у кассира. Что же делать? Только одно — утащить в обеденный перерыв, под шумок, пока все заняты своими делами. Спустя пару дней план был успешно провернут. Пачка «Мальборо», холодная и чуждая, лежала в его кармане, словно обвинение. Теперь оставалось самое сложное — как-то это показать Тозиеру. Но позориться на его глазах, закашлявшись и расплакавшись от едкого дыма, Эдди не собирался. А значит, нужно было потренироваться в одиночку. Капсбрак решил пойти к реке. Здесь было тихо, безлюдно и сюда вряд ли кто-то мог забрести. Присев под раскидистым деревом, он с замиранием сердца достал пачку, вытащил одну сигарету и, стараясь повторить небрежные движения, что видел у других, поджег ее. Первая затяжка оказалась ужасающей. Едкий, обжигающий дым ударил в горло и легкие, вызвав судорожный, удушливый кашель. Слезы выступили на глазах. В этот момент, сквозь шум в ушах и собственный хрип, он услышал сзади шаги, хруст листьев и примятой травы.

— Ахринеть! Эдди, это ты? Ты что делаешь?!

От неожиданности Каспбрак судорожно вдохнул, и в легкие снова ударил едкий дым. Он закашлялся, выронив сигарету, будто это была раскаленная спичка, и поднялся, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Перед ним стоял он. Человек, ради которого затеялся весь этот жалкий цирк.

— Ты, блять, конченый? — Ричи смотрел на него с неподдельным шоком. — Ты что делал? Ты.. подожди, ты курил?

Он вдруг начал смеяться, но смех его был коротким и нервным.— Парень, реально? С твоим-то здоровьем. Смешки стихли так же быстро, как и начались. Ричи посмотрел на него серьезно, почти строго.

— Больше не пробуй.

— Но это всего лишь сигареты, ничего такого! — выпалил Эдди, чувствуя, как горит от стыда. — Ты сам куришь!

— Это было всего пару раз! — отрезал Ричи, его голос внезапно стал твердым. — Тем более, это не делает из меня супер крутого парня. Это, блять, не круто.

Одним резким движением он выхватил пачку из кармана Эдди.

— Не надо. Ты и без этого прекрасен, детка.

Эти слова, которые должны были согреть, лишь обожгли его. — Отдай! — взвизгнул Эдди, отчаянно пытаясь сохранить остатки достоинства. — И вообще... как мне, по-твоему, стать… достойным твоего внимания? Что мне сделать, чтобы ты меня заметил? Слова вырывались наружу, сметая все плотины. — И прекрати называть меня «деткой»! Мне тошно от того, что ты просто издеваешься надо мной!

— Эдс… ты… — Ричи замер, и его глаза расширились от медленного, ужасного прозрения.

— Я, блять, люблю тебя! — выкрикнул Эдди, и в его голосе слышались и отчаяние, и облегчение. — Ты мне нравишься, и я чувствую себя конченым и… Он не успел договорить. Воздух вокруг застыл, и весь мир сузился до лица Ричи, на котором читалась буря — шок, непонимание и что-то еще, чего Эдди боялся увидеть больше всего. Договорить ему не дали. Его заткнули требовательные, горячие губы. Ричи буквально впился в него, в его «детку», с той самой дикой, необузданной энергией, которую Эдди всегда в нем подсознательно чувствовал. Это не был нежный поцелуй — это было нападение, захват. Он жадно кусал его неумелые, испуганные губы, глотал его прерывистое дыхание, наслаждаясь самим фактом того, что это тело, это смущение, эта дрожь — теперь его. Руки Тозиера, всегда такие развязные в жестах, теперь гуляли по его торсу с определенной, хищной целью. Балабол облапал его везде — спина, бока, грудь — сжимая и впиваясь пальцами в кожу будто хотел убедиться, что это не мираж. И вот его ладони спустились ниже, на ягодицы, грубо сжав их. С коротким, хриплым смешком, Ричи приподнял Эдди, зажав его между своим телом и шершавым стволом дерева, и заставил обвить его бедра ногами. Эдди мгновенно, инстинктивно вцепился в него, чувствуя, как его собственное сердце готово выпрыгнуть из груди. И сквозь слои одежды он с ошеломляющей ясностью ощутил ответное, твердое возбуждение друга. Это было одновременно и самым страшным, и самым пьянящим ощущением в его жизни. Весь его тщательно выстроенный мир с правилами, запретами и санитарными нормами рухнул в одно мгновение, похороненный под грубыми ладонями и жадными губами Ричи Тозиера.

— Господи, что же ты делаешь со мной? Эдди, я так не дотерплю, — голос Ричи срывался на хриплый шепот, его дыхание было горячим и неровным.

— Так... так сделай это... здесь, — выдохнул Эдди, сжимая пальцами ткань его рубашки. Голос дрожал, звучал неестественно громко в лесной тишине. — Я хочу... чтобы это был ты. Ричи фыркнул, но смешок вышел сдавленным, нервным.

— Ого. Откуда только слова находятся.

— Ну, Рич... пожалуйста, — Эдди уже не требовал, а почти умолял, чувствуя, как жар разливается по всему телу. Его собственная смелость пугала его самого. — Трахни меня…сейчас. Ричи отстранился, всего на пару сантиметров, но дистанция ощущалась сразу. Он провел рукой по затылку, смущенно, по-пацански.

— Слушай, Эдс... Нет.

Он посмотрел куда-то мимо его плеча, избегая прямого взгляда.

— Я не... Это не должно быть вот так. В грязи, за школой, как у каких-то... — он не нашел слова, лишь мотнул головой. — Твой первый раз... он не должен быть таким. И мой... — он запнулся, и щеки его покрылись легким румянцем. — Тоже.

Наступила неловкая тишина, нарушаемая только их тяжелым дыханием. Пылкая уверенность момента испарилась, оставив после себя смущение и дрожь в коленях. Эдди медленно разжал ноги, спускаясь на землю, и вдруг с болезненной остротой осознал, как сильно он дрожит, и как прилип к его спине кусок коры. Они почти бежали до дома Тозиеров, подгоняемые ветром и всепоглощающим, тревожным возбуждением. Каждый нерв звенел, а кровь гудела в висках, заглушая робкие мысли о последствиях. Ввалившись в прихожую, они, запыхавшиеся, поднялись на второй этаж и рухнули на застеленную кровать Ричи. Движения его были резкими, нетерпеливыми. Он срывал с Эдди одежду, и его губы, горячие и влажные, опаляли кожу — шею, ключицы, живот. Поцелуи спускались все ниже, а руки, тем временем, неуверенно, почти неловко ласкали соски Эдди, вызывая мурашки и сбитое дыхание. Потом губы Ричи прикоснулись к внутренней стороне бедра, заставив Эдди вздрогнуть. И вот он перешел к самому главному. Сначала — просто легкие, робкие поцелуи в основание напряженного члена, от которых все тело Эдди выгнулось в дугу. Потом пальцы, осторожно перебирающие яички. А дальше — влажное тепло и неумелый, но полный энтузиазма язык. Ричи взял его в рот, стараясь, сглатывая, и его тихие стоны отзывались в Эдди приятной вибрацией. Сверху в ответ неслись совсем другие звуки — громкие, неприкрытые, стыдные стоны, которых Эдди не узнавал в себе. Но Ричи, запыхавшийся, не дал ему кончить. Он отстранился, потянулся к тумбочке и достал оттуда почти пустой тюбик крема.— Расслабься, детка, — его голос звучал хрипло и немного нервно. Холодная масса на его пальцах заставила Эдди инстинктивно напрячься. — Т-ты... прямо... туда? — прошептал он, и в голосе слышалась уже не только страсть, но и щепотка паники.

— А что? Боишься? — Ричи ухмыльнулся, но улыбка вышла кривой. — Я... я буду осторожно.

Первый палец вошел с сопротивлением, и Эдди издал не стон, а скорее сдавленный, болезненный вздох. Прошло еще несколько мучительных, неловких минут растяжки, наполненных сопением и кряхтением, пока Ричи не решил, что готово. Первый толчок был пробным, медленным, за ним последовали еще, набирая ритм. Вскоре тишину комнаты разорвали не только их тяжелое дыхание, но и влажные шлепки кожи, сдавленные стоны и обрывочные, пошлые слова, которые, казалось, говорили совсем другие люди. Ричи, с мокрым от пота лбом, одной рукой придерживал бедро Эдди, а другой в такт движениям дрочил ему, и это последнее ощущение переполнило чашу. Эдди кончил с громким, надрывным стоном, закинув голову. Его тело обмякло, и почти сразу, с парой последних, глубоких толчков, за ним последовал Ричи. Они рухнули на кровать обессиленные, в полном молчании, слушая, как бьются их сердца, приходя в себя. Последующие минуты они провели, лежа плашмя и глядя в потолок, пока наконец не решились, стеснительно переглянувшись, по очереди сходить в душ.

— Кстати, Эдди... — Ричи лениво проводил пальцами по его спине. — Ты реально куришь? Или это был такой... перформанс?

— Нет, — Эдди сгоряча уткнулся носом в его грудь, чувствуя, как снова краснеет. — Если честно, я затеял всё это только чтобы... ну... чтобы ты обратил на меня внимание. Господи, какой ужас, когда это говорю вслух.

— Хах, дурак, — Ричи беззлобно потрепал его по волосам. — А сигареты где взял? У Беверли стащил?

— Украл, — пробормотал Эдди ещё тише.

— Стоп, реально? — Ричи приподнялся на локте, и в его глазах вспыхнул неподдельный восторг. — Оказывается, я сильно испортил свою детку! Ну рассказывай, как это произошло? Неужели наш пай-мальчик пошёл на преступление?

— Не радуйся, — огрызнулся Эдди, всё ещё лежа лицом в его груди, но его губы дрогнули в сдержанной улыбке. — Я тихо зашёл в магазин на обеденный перерыв, схватил первую попавшуюся пачку и зажигалку... Но мне стало так стыдно, что я вернулся и оставил деньги под кассой, пока продавец не видел. Ричи расхохотался громко, искренне, всё его тело сотрясалось от смеха.

— Да уж... Вор-неудачник. Но знаешь что?

Он наклонился и поцеловал его в макушку.

— Всё равно моя детка самая лучшая.