Ричард умирает от яда

Ричард умирает от яда. Ричард умирает от лживых речей, которые пил, приняв за родниковую воду, умирает от своей глупости, потому, что рад был принять эту ложь за правду, умирает от обиды, крохотного своего горя, на которое никогда не имел права, как ему внушали. Дик задыхается от горячего воздуха, жарче, чем в степи Варасты, или это легкие горят огнём? Заботливые руки дают напиться воды и горькой настойки, капают на язык обжигающие капли, держат в объятиях, пока тело сводит судорогами, гладят по волосам, пока Дика выворачивает наизнанку. Четырежды. "Тише, тише, дор." Мягко увещевает Хуан и пресекает неловкие попытки сесть. Ричард совсем без сил, но слышит ворчание домоуправителя "Снова встали, соберано. Этот не жилец, так себя бы поберегли". И тихое в ответ "Если не жилец, могу я хоть бы проститься?" Дик знает: ворчит Хуан на Рокэ Алву не серьезно, да и тот спрашивает, можно ли ему находиться в комнате своего (бывшего?) оруженосца не ожидая отказа. Едва ли кто-то осмелится что-то запрещать Алве в его же доме. Нежные, осторожные руки гладят холодные пальцы Дикона, а он понять не может: если раньше не умер от горя, от яда, от того, как с ним обошлись те, кому верил, чьими идеями жил... Почему не умирает сейчас? От стыда и от мучительной жажды тонкие пальцы Алвы сжать и умолять о прощении. Ответить на ласку прикосновением. "Я слышу вас", "я дышу еще, только потому, что вы приходите". Ричард знает: если откроет глаза, если сможет открыть глаза, натолкнется на ледяную стену в зрачках Алвы. Слава Создателю, он не может ни руки его сжать, ни в лицо посмотреть, только слушать тихие слова. То ли сам с собой говорит Рокэ, то ли Дика уговаривает. Так говорят, когда знают - никто не слышит. Он садится рядом и тихо поет Дику. "Если задремлю я, разбуди, подруга, отогрей дыханьем сердце неживое..." Последняя милость для умирающего. Дик не нужен никому, поэтому он сейчас дослушает нервные, легкие строчки и сердце остановится совсем. Вот сейчас. Алва допоёт, проведёт пальцами по горящему лбу Ричарда, скажет ещё свое неизменное "Спите, юноша" и уйдёт. И можно будет не стараться дальше дышать, не приказывать сердцу биться, чтобы услышать ещё несколько строк. Да только песня всё длится и длится, повторяется и повторяется. На талиг, на кэналли, на какой-то дикой смеси двух языков. Тихий голос становится шепотом, а затем и вовсе хриплым речитативом, похожим читают молитвы в олларианских храмах. "...отогрей дыханьем сердце неживое..." Так и не дождавшись конца песни, Дик все-таки засыпает, чтобы очнуться на следующее утро.